Category: транспорт

на полянке

(no subject)

В метро. У девушки напротив между лацканов пальто -- кожа, широкая панорама кожи. Декольте. Странное немного зрелище вместо петли шарфа, нахохлившегося платка – но объяснимое для потепления. И вот у девушки ключицы – волевые, точно натянутые с усилием, свойственным физическому отчаянию – подъема, рывка – как если бы она поднимала что-то тяжелое или резко подавалась вперед. Но эти мысли задние, когда уже подыскиваешь объяснения. Мысль же первая – натянутые, словно с любовным усилием. Рисунок ключиц: горный хребет нависает над сушей внезапно обмелевшего моря. И несколько золотых змеек, сбегая и поднимаясь, кокетливо подчеркивают крутизну впадины, головокружительность подъема. Уровень моря.
на полянке

(no subject)

Час ночи. Напротив пара. Зашли на Сходненской. Она спит на его плече, но уже неряшливо, не вполне на — щекой заползает на кожу сидения, и вот уже голова за бортом плеча, опрокинута, над мыском лба торчит проволочное облако рыжей шевелюры. Муж смотрит прямо, по-крестьянски, пирожком сжимает шапку в руке и выражение лица у него ироничное и добродушное. Его вечер благороден: он везет пьяную жену домой. Жена уложена зигзагом, ноги в облепленных, с искоркой джинсах капризной траекторией напоминают корневища, оползание их призвана остановить точка опоры: каблук левого сапога, вывернутый для стойкости наружу. Он словно врыт в вагонный пол. На Полежаевской, в тишине распахнутых дверей, рыжая дымка челки вскидывается, из-под нее идет текст:
--Хочу домой и прямо сейчас.
--Сейчас будем. – словно играя в комедии и работая на невидимого зрителя, подмигивая ему, отвечает муж.
--А почему не прямо сейчас?
--Потому что еще не доехали.
Этот ясный довод заставляет ее приподняться и патетично рухнуть, сместившись траекторией, уже на мужнино колено, и по чистому совпадению -- на свою огненную меховую сумку. Вообще девушка в стилистике кабаре: иглистая, похожая на страуса сумка (уже – подушка), с бордовым налетом полушубок в духе диско и куст прически. (Жаль я не фотограф, кадр был бы лучшей новеллой) В районе Баррикадной соскользнул с прикола и безвольно повис над землей каблук. А на Пушкинской муж коротко встряхнул ее и, сонно мяукающую и подволакивающую ногу, вытащил из вагона.
на полянке

Города внутри

Внутри городов есть города. Это не новость. Шел-шел по своему городу, городу с таким-то названием, и вдруг сорвался в пропасть безымянного, другого. Юродивая топография, запавший как клавиша -- и смотря, что там, какое до-ре-ми -- ритм жизни, чудаковатая антропология горожан, которых нельзя принять за земляков и даже – дикий, как лекарственные травы, до дурноты взрезающий ноздри вкус другого климата. Все что и осталось в руках – веревочка маршрута, колымажный звук трамвая, который уже не придет, ведь ты тут же позабыл циферки на его выпуклом лбу. Не обязательно это случается на окраинах, не факт, что в спальных капищах, не всегда в постановочном, как туристическая открытка, безлюдье центральных двориков.
Попадая в силу разных причин – поиск особой сберкассы, как в моем случае – в города внутри, важно цепко схватить всякую деталь. Потому что, не покупая билет, не теребя турагента, без чемоданов и гостиниц, ты совершаешь прогулку по незнакомому городу.
Я хорошо знаю город: в нем низкие окошки кофеен не охраняют каменные, удивленно вытянутые макушкой к небу кошки. А здесь, стоило отойти от шумного проспекта, как ты уже катился вдоль кошек с узкими недобрыми глазами – катился гаврошем, с подскоком, кривлянием, вразвалочку, по выбоинам улицы, допустим, Эчмиадзинская. Лужайки были усеяны красным горохом рябин (склеванные бочки словно раненых, с выдавленной мастикой оранжевого ягод выдавали воробьиный набег). Здесь улицы разбегались, как школьники от заступленной точки, в разные стороны, и точка их азартного побега образовывала кружок, где грузно юлил троллейбус: незаросшее темечко пространства, не перешедшего в точную линию улицы или величие площади. Улицы разбегались наверх: наклонные мостовые – радость для самоката. Троллейбус тоже резвился: рогатая улитка с опасным ревом пролетала мимо, оставляя в памяти реактивно мелькнувший жестяной бок. Вдоль красной шахматки кирпичных домов с балкончиками, самостоятельно укрепленными сдобными деревянными ставнями или ажурными чугунными вуалями, стояли ларьки с рядом помятых кулей муки. Словно улицы состояли в цеховом братстве пекарей. Ремесленное шныряло здесь, как базарный вор: быстро, мелочно и бессмысленно попадаясь. Если нет, зачем, к примеру, три сапожные будки на одном пятачке улицы, возле недоплощади? В дверях одной, залатанной листовым железом и окрашенной в выдающий заплаты голубой, стоял сапожник -- покуривал, покачивал молотком и подшучивал над пыхтящим коллегой в окне напротив. Третья лавка с изящным рисунком сапожка, почти соскобленная временем с витрины, была заколочена.
Оказалось, что сберкасса моя закрыта на обед, есть сорок минут на блуждания в долинке трех улиц – и я зашла в обувную лавку: там, где работали, а не покуривали. Новый сапог уже домусолил мою косточку до размеров крупной суповой кости и я сунула его сапожнику со страданием, на которое только способна девушка в позе цапли.
--Пару дней на растяжке, утром приносите. А к этому даже и не вздумайте ходить – шарлатану. – озлился он на коллегу и после моих заверений в искренней преданности именно его лавке стал нещадно стал лупить по колодке молотком.
Я присела и озиралась: обувная лавка была скрещена с мемориальной, и из-за станка на меня тоскливо посматривал в молочной бирюзе эмалевого овала померкший, но еще живой – с приклеенной челкой и вставной саженью в плечах костюма – чей-то муж и отец.
После избиения сапога ходить в нем стало легче. Стало веселей заходить во все попало-двери. Под вывеской «Эривань», завитушки надписи словно обильно политы сургучом, оказался цех местного бизнес-ланча: за древней, со вспоротым нутром обивки, барной стойкой сидели угрюмые служащие соседних контор и поедали первое и второе. В другом доме был обнаружен крохотный, но убежденный театр пантомимы. Девушка с котом на руках, такая же роскошно круглая в животе, как и кот, вытряхивала половичок перед магазином товаров для животных. В канцтоварах пеналы и тетради были сметены в одну кучу перед задумчивой старушкой, что означало переучет.
Здесь, в согласии с названием улицы, попадались веселые армяне, гуляющие с сыновьями – дети были укреплены на плечах, как тельцы в зажимах рук пастырей. Рядом гордо шествовали тростинки-жены. Кудрявость улице добавляли туи и кипарисы, а во дворах кое-где – клянусь! – мелькал лавр. Воздух – вразрез с именем города – назло и густо пах югом и горной резью. В побелочном пространстве сберкассы над кассиршей, смахивавшей обеденные крошки с губ, стояли отец и двое братьев Азранян и, обгоняя друг друга скороговоркой возмущения, говорили: ты разве по-русски не могла предупредить нас, красавица, какие цифры писать?
на полянке

(no subject)

Значит так, вчера на корпоративной вечеринке произошел ряд событий. Во-первых, мне дали приятно увеличенную до размеров двух зарплату. Во-вторых, мы, конечно, пили и веселились. Для продолжения веселья у меня в сумке – новой, подаренной коллегами -- оказалась бутылка красного чилийского. Понятно, каким макаром – пьяным и разухабистым. А главный редактор еще говорил нам: не надо, вино это нехорошее. Хотя, между прочим, пил водку. В третьих, я уже шла домой, нагруженная очередными, купленными с увеличенной зарплаты сапогами, подарочными поросятами и конфетами, как вдруг, в темном арбатском переулке меня догнал оператор Володька. Причем, было неясно, что это оператор Володька: на меня прыгнул с крепкими объятиями и криком «девушка, можно с вами познакомиться» мужик из темноты. От растерянности я сумку и выронила. Ну посмеялись. Оператор прокричал: бегу, мне на электричку, и исчез. А я себе пошла, сетуя на грязную сумку. В метро я для гигиеничности поставила ее на пакет с сапогами, наивно размышляя, что грязь какая-то пошла обильная. Как вдруг от меня отсела девушка в светло-рыжей дубленке. Точнее, она отвстала. Отвстала и стала рассматривать свою дубленку пристально. Я еще подумала, ну грязная сумка у меня, ну и ладно, она же стоит на моем пакете. Приглядевшись, я с ужасом поняла: грязь цвета красного чилийского. И она струится из моей сумки, как из баскских мехов.
Ну дома обнаружились, конечно, последствия. Лиловая шапочка, в девичестве белая. Лиловый паспорт со смытыми вехами жизни. Скисшая новая сумка. Мобильник в винной испарине. Главным моим занятием в ночи была стирка. Приятно увеличенной. Лиловость с долларов, она еще как-то превращалась в бледность первой сирени. Но вот рубли – они стали цвета грозовых туч. И тучность эту было не вывести, даже оставив их киснуть в умывальнике. Плюнув, я в итоге разложила украшенные свекольной каймой банкноты на полотенце. Вот теперь смотрю на высохшие и скукоженные денежки, перебираю их – на ощупь совершенно ненатуральные, я бы на такие продукты не отпускала – и вижу отвратительную в своей ясности, выделенную отступом, как в просвещенческих баснях, мораль истории. Мораль моралью, конечно, а теперь придется тащиться в банк. И менять паспорт. И слушать хохот главного редактора.
на полянке

(no subject)

В метро всегда перекличка. В метро шифрограммы смс, оборванная тайнопись цепляется за краешек перрона сжатыми согласными. Бежит, обгоняя поезда, связывая ветки узлом, опуская пересадки за скобки. Красная, синяя, серая. Встречаемся на Библиотеке, возле поручней. Непременно в этот момент кто-то рядом спросит, как проехать, когда он подойдет, пряча цветок за спиной, и неприветливым, властным движением отгородит меня от этого кого-то.
Вечером, если изловчиться и не сказать когда, выходишь – в дождь, снег, за окном блестят мокрыми складками торговки сигаретами, перепеленутые целлофаном – у окна его плечи, свернутые книжным чтением, одна рука всегда покрывает локоть другой, стесняя грудную клетку, рюкзак прикорнул на подоконнике. Увидев, взглянет на номер страницы, схлопнет книжку, и, стараясь радостно не спешить, задвигая радость вглубь себя, как сокровище – коробочку со значками -- в ящик письменного стола поспешно прячет школьник -- сделает шаг навстречу. Давно ждешь стало полой фигурой речи.
Если не успел к окну, его всегда можно обнаружить возле мороженного киоска. Или расписных – цветы, бабочки, извилины трав -- гаражей, где он останавливается на полсекунды, чтобы сказать псу: привет, друг.
на полянке

Вагон блондинок

Если надеваешь шпильки (10 сантиметров, тонкий стебелек, за год ни разу не потревоженные), то сразу лишаешься возможности рубить мартинсами метрошные ступеньки, набирать скорость с ускорением мчащегося боулингового шара на поворотах кольцевой. Напротив – стоишь пнём на эскалаторе, боясь завалиться на бок, к тому же на цыпочках, потому что в голове картины, как шпильку затягивает в щель при съезде и неповинным людям отрезает на фиг ноги, все потому что Глафирум сдурел на старости лет и влез в неуправляемую конструкцию. Двухэтажный автобус из милосердия пропускает, поглядывая, как я ковыляю. 185 сантиметров шатающегося нестабильного существа. Такое ощущение, что тело составлено из шатких, как в детском конструкторе, опасно водруженных друг на друга кубиков – ткни пальцем и башенка развалится. Почему-то очень жалко трансвеститов (женщин нет, так им и надо) и даже слегка неловко, как трансвеститу, видимо, от неприросшей чужой шкурки. Внизу муравьишками копошатся люди. На работе взгорьем озираю долины. Идем с редактором обедать. Товарищ Че говорит – вот мы идем, а люди думают: старый пень, молоток, какую шмару подцепил (вместо джинсов надета розовая! бархатная! юбка, участь которой такая же, как у шпилек – пылиться в забвении). Да нет, я из собеса, выгуливаю пенсионеров.
Домой не дойти – эта мысль постепенно становится очевидной. Выданная зарплата жжет, как пепел Клааса. В ГУМе мне предлагают опять же шпильки – вы же любите на каблучке, косясь на палаческую обувь. Но нет, купить балетки, с жалостливым видом спросить – можно, я их сразу надену – и идти по Ильинке, размахивая пакетом с неопасной уже обувкой. Открыть сезон мороженого, по-школьнически подпрыгивать в такт плэйеру, снова ощутить беспечность жизни.
На Китай-городе снова почувствовать нехорошее. Оглядеться – вагон с блондинками. Одни блондинки – от семнадцатилетних малышек (лица еще борются с ластиком общего выражения, обесцвеченность подкрадывается и отступает перед нежностью щек) до сорокалетних див (угасшие, стертые, подтянутые обязанностью перед блондом лица). Под платиновыми прядями угрюмо отрастает девичий, преданный русый цвет. Удушье. Блондинки висят на поручнях, вглядываются в раскладушки самсунгов, вертят «Космо». И посматривают с хитрецой: наша, такая же. Собственная соломка в отражении окна. Даже мягкость балеток и воспоминание нёба о крем-брюле не спасает от ужаса. Выйти и тут же купить краску. Значится -- русый. Вернуть награбленное. (Вот Быков уже год спрашивает меня: зачем я блондинка?) Когда придет Дитер, я буду уже другой. Прежней.
Терпеть не могу в себе таких женских, конвульсивных движений, когда сталкиваешься с причудой, со стремглав, с идеей фикс, требующей немедленного воплощения. Потому что перед этим сам загоняешь себя в ловушку – с такой же стремительной придурью. Всякий раз женщина ловко оплетает себя лианами гордиева узла. А потом легко срезает их -- на вид неприступные, поработительные -- маникюрными ножницами.
Юзерпик надо бы сменить.
  • Current Music
    Telephon Call From Istambul