Category: происшествия

на полянке

турецкая тетрадь-3

Два ялика, один за другим, уточки, выстроившиеся в линейку на горизонте.
Предвечерняя вуалька света, разлившееся пятно серебрянки, как пишет Маркес – море, крытое алюминием.
Лодка – с оттенком шика, как в рекламе Бальдессарино, оставляющая пироженную бороздку на воде.
Шлепанцы, вперемежку с ветвистыми тенями на бетонном парапете.
Укромная травяная прохлада под пальмами, где торчат стерженьки, неухваченные жвалами косилки.
Белые шезлонги в салатном стриженом коврике – уже вечерне одинокие
Голый воробей-турок – бандитский, обтянутый тонкой кожей череп, без русского хохолка, смиренного, волевой поворот – раскрыл клюв по-орлиному, стрекочет. Тут же утырил кусок лепешки с сыром, добыча крупнее охотника.
Горлица, стальная гладкость тушки, сливается с сизым фонарем.
Белый павлин мяукает, взобравшись на крышу клети
на полянке

Провод

В мертвом состоянии были свои сложности. Когда хочешь написать комментарий дорогим друзьям, мертвяк, призрак-журнал подсовывает тебе прежний разграфленный артикул, потом чует обман и щетинится проверочным частоколом цифр. Преодолеть эти выросшие на глазах драконьи черепа, размытые, в завитушках туманностей, скраденные мелкотравчатой электронной тьмой, трудно: трижды заполняешь графу, а все одно не узнает перевозчик в тебе мертвого юзера, только дальнозоркого робота. Потом, кружа над дорогими френдами, внезапно обнаруживаешь – как мертвецы во все времена сталкиваются с прозрачностью и текучестью собственных рук в попытке дотронуться до близких, неслышность голоса, обращенного к живым, с ободрением, вестью, запоздалым объяснением – что и, вооруженному дрекольем цифр, тебе не пробить границу миров. Тщетно стучала я ладонями – я здесь, я жива, с вами, друзья – по стеклу, за ним грустил по зачеркнутым (и по мне, в частности ) милый Донор_даром, а другой друг, более осведомленный, его утешал. Короче, силы небесные к ним меня не пустили – типа умерли, барышня, так умерли, нечего тут шнырять: анонимные комментарии Донор (а также Омами – к которой, правда, можно было прокрасться по контрабандному договору в аське) отключил.
Этот гроссбух мертвых, однако, с домашнего компа в припадке атавизма приветствовал меня, зачеркнутую, и волшебным ключом открывал подзамочные записи френдов и совсем неприлично подмигивал живым состоянием «вашего журнала», как подмигивает белым клочком нагрудного платка новехонький костюмчик нарумяненного покойника.
Первые два дня я еще заглядывала в светящиеся окна. А потом, как, видимо, это и происходит взаправду, интерес к живым стал меркнуть, мерцая, расслаиваться. Поначалу еще радуешься неузнанности и развязанными руками – друзья-то поймут, по ip, а лучше -- по свернутому трубочкой в окончаниях и оборотах посланьицу, а остальные нет – пишешь комментарии. Оказалось, дышишь легче, забыв о церемониале поклонов, можешь даже позаботиться о чьем-то питании или пожаловаться на тополиный пух.
Бросая пуховые кегли с Лотагом, обнаружила, что мой анонимный голос раздвоился. Меня у меня оказалось несколько. С удивлением рассматривала, как другая я выводит мои слова, но не мои окончания, отчего вырастает из завихрений тополиных жужелиц – внезапная вежливая электричка. Впрочем, в подлинности той, другой, меня – сомневаться было бы странно. В элизиуме человек уже не может нести, прижав к груди заповедную птичку. Он становится хором, птичьим щебетом, озвучкой, когда уставшего актера сменяет другой, с бодрыми модуляциями.
Каждый день Омами спрашивала – не пора ли, так сказать, прекратить баловство (мятно бодрило это ее «Сашо, ты обалдела!» -- с другой, более азартной начинкой корня)
Еще мне всегда казались неизбывным кокетством, непонятным триумфом эти возвращенческие проповеди. Ну чего тут объяснять – зачеркнулся и вернулся. И все дела. Оказывается – я теперь это знаю, хотя и понаслышке – люди зачеркиваются часто, когда в жизни у них происходит что-то нехорошее. Отсюда и волнения бывалых юзеров. А бывает, когда зачеркивание – это всего лишь обрыв провода. Он немного полежит на земле, остынет, перестанет искрить. А потом его можно снова туго намотать на катушки. Чтобы он опять заунывно гудел в расплавленном небе. А над ним расчерчивали воздух ласточки.