Category: музыка

на полянке

"Пыльный день". Премьера 24 и 25 мая. Центр драматургии и режиссуры на Беговой

Пыльный день
Саша Денисова

Режиссер Саша Денисова
Художник Лариса Ломакина
Хореограф Олег Глушков
Видео Андрей Стадников
Оператор Сюзанна Мусаева

Шесть придурков в поисках ледяной свежести

В ролях:
Папирус, властитель умов и автор колонок -- Арина Маракулина.
Колпаков, властитель умов студенток -- Ильяс Тамеев.
Двадцатилетняя студентка Катя, его девушка – актриса будет объявлена особо.
Гусева, хочет стать каким-то смыслом чьей-то жизни -- Татьяна Паршина.
Коля, ее ухажер, играет на тромбоне -- Алексей Маслодудов.
Влад, ведущий телепрограммы "Что и зачем", одет в Кавалли -- Алексей Юдников
Лесничий, любит лосей -- Михаил Ефимов.

Релиз

Создатели спектакля «Зажги мой огонь», лауреаты «Золотой маски 2012» в номинации «Эксперимент», выпускают премьеру в Центре режиссуры и драматургии. Драматург Саша Денисова дебютирует как режиссер – в постановке собственной пьесы «Пыльный день»

Как сделать так, чтобы в театре было ощущение живой жизни? Нетеатральной. Но чтобы со сценой, декорацией, музыкой и костюмами? Как сделать, чтобы пьеса не была текстом, взятым к постановке, а казалась речью персонажей, которая рождается на глазах зрителя?

В борьбе со старым нафталиновым театром Саша Денисова и труппа актеров спектакля «Зажги мой огонь» -- Арина Маракулина, Алексей Юдников, Ильяс Тамеев, Михаил Ефимов, а также актеры Татьяна Паршина и Алексей Маслодудов – задают себе эти «проклятые» театральные вопросы. В декорациях художника Ларисы Ломакиной подмосковная природа становится железной конструкцией – чтобы сыграть «живое в неживом».

Актеры «Пыльного дня» из того же поколения, что и герои пьесы. Тридцатилетние придурки, пережившие развал совка. Те, которые в юности читали Ремарка, Хемингуэя и Фитцжеральда, и в припадке романтизма присвоили себе название «потерянное поколение». Те, которые драматизируют свою юность, попавшую на разлом эпох. Те, которые так и не выросли, хотя живут как авторитетные взрослые, постоянно набивая себе цену, на понтах, закрытые темными очками, гордые до идиотизма, чтоб не дай бог никто не подумал, что они сентиментальны. Также говорят манифестами.

Звезды фэйсбука, телеведущие и властители умов двадцатилетних живут они так показательно, будто снимаются в кино. Или играют в рок-группе. Но что там, за темными очками? Мечты юности – не стать «пыльными». Скучными обывателями. Иметь дело жизни. Положить себя на алтарь искусства. Но лежа там, на алтаре, хотелось бы заодно быть счастливыми и любимыми.

Разговоры о поколениях и манифесты о сегодняшнем времени плюс пять пудов любви у колдовского Химкинского водохранилища. Три Тригорина (они же Треплевы), и одна Заречная. И ружье должно как-то выстрелить. И полк уходит.

Реконструируя свое прошлое, где они были счастливы студентами, герои почему-то носят цилиндры Марлен Дитрих и костюмы в стиле «Великого Гэтсби», попадают в дансинг 20-х годов, фокстроты сестер Эндрюс (хореограф Олег Глушков) и немое кино (режиссер видео – Андрей Стадников, оператор – Сюзанна Мусаева).

Манифест Пыльного дня

10 способов не стать пыльными

1. Иметь дело. Дело жизни.
2. Не скатываться в нюни – семья-детки-дом-машина-работа-счастье.
3. Устраивать вечеринки.
4. Всегда оставаться юным.
5. Зажигать свой огонь.
6. Проповедовать перед двадцатилетними.
7. Не расползаться тонким слоем по дивану. В человеке должна быть воля.
8. Говорить «я люблю тебя» только в экстренных случаях.
9. Ни в коем случае не спешить домой ночью. А ехать в «Маяк». Или в «Жан-Жак».
10. Слушать песню своей юности. Это то, что всегда тебя в нее возвратит. Если вдруг ты уже стал немножко пыльным.
на полянке

По поводу тире

— Выведут тебя когда-нибудь, Парнок, — со страшным скандалом, позорно выведут — возьмут под руки и фьють — из симфонического зала, из общества ревнителей и любителей последнего слова, из камерного кружка стрекозиной музыки, из салона мадам Переплетник — неизвестно откуда, — но выведут, ославят, осрамят... (с)
на полянке

(no subject)

В лобовом стекле трусил самосвал. В ажурной ржавчине груза среди мужицкого сора гирь, рельс и лишенного формы, уже распиленного металлолома голубой костью торчали спинки кроватей. Цельные, тонкие, мелодично переборчатые, как арфы. Когда-то сияющие гладкостью надвершия шаров были закопчены ржавчиной едко-терракотового, как крашеное луком яйцо, оттенка. Были шершавы, шелушились, а ведь когда-то, торжественно полированные, ловили блики, солнечных зайчиков, изогнутый парус открывшейся двери. Шары крепились высоко – как символ мужицкой царственности, как крестьянский глобус. И на высоких кроватях, спинки которых теперь окоченело подпрыгивают передо мной, сидели, заплетая падающие на пол косы, статные девушки, на этих кроватях в ледяном поту или в горячей сладости зачинали они детей, в ледяном, ожидая по ночам мужа, поджимали под пустотой одеяла ноги и натягивали на коленях до острого, как лопнувшая кость хруста рубашку, в горячем рожали, снова стыли, узнавая об изменах, стыли уже не страхом нового, не неопытной поверхностью кожи, а подмерзая до сердцевины, необратимо, как погибающий в снегу урожай, и много позже, когда температуры внутреннего утрачивают резкость значения, сплетая пальцы в искусственных цветах, высоко и неподвижно и телом уже остывали, под шарами-глобусами, под спинкой, за которую держались всю жизнь, держались и кричали громко, держались и кричали молча, и вот она, гладкая от сладких, горьких и мокрых рук, теперь трясется на переплавку, где в новый, гладкий, ничего не знающий металл перельется ледяной и горячий эликсир девушек.

А бывало, оставляли при себе и после – и зеркальные шары, и перегородчатую спинку: на сельских кладбищах из таких спинок часто делают ограды.
на полянке

Вчерашний концерт Gogol Bordello

Поразительно, что Гудзь за ди-джейским пультом куда интереснее и для наблюдения, да и в музыкальном смысле, чем в своей утрированной, картонной разнузданности на сцене. За пультом Женя сосредоточен как сантехник: откручивает какие-то гаечки, а через минуту звук меняется -- за угрюмой психоделикой идет утробный вопль цыганского романса, за пиликаньем скрипочек – хардкор и трембиты. Клацает по оранжевым и салатным кругам – совсем, кстати, как на стекляннокерамической плите горелки. Человек и при деле, и образ бунтаря соблюден: ну и полосатые штанишки видно, и задорный принт на майке, и как вино из горла отхлебывает. Деловито листает подшивку с дисками, безошибочно, с любовью к делу достает и засовывает обратно в полиэтилен. А в конце сета захлопывает и приглаживает ладонью, как сафьяновую обшивку – этот свой диджейский кондуит.
Сет ему удался лучше, чем сам концерт. Даже лучшие композиции – из-за грязного саунда и непродуманной утяжеленности – проваливались в лавину монотонной мути. Одна скрипочка вытягивала безобразие. Но ненадолго. Гудзя вообще не было слышно: никакого – ни русского, ни английского, ни мата -- языка в этой глоссолалии было не разобрать. Даже хиты выглядели как покосившийся забор: отдельные, слишком глубоко врытые дощечки мелодии только и стояли на месте, остальной лад плющило к земле, да еще и во все стороны, разномастным веером.
Мы полконцерта просидели на вип-насесте с будвайзером, пока я наконец не решила спуститься к Кондрату и Махе – надо же оттопыриться, пусть все и хреновато. Друзья были обнаружены на танцполе случайно. И почти сразу же потеряны из виду: на пятачке, где они стояли, заварилась нешуточная каша – охранники то и дело выволакивали активистов из зала. Потом все замигало: и очки Кондрата, и косички Махи потерялись в танцевальной тряске. Я храбро решила искать их в гуще событий. Как только спустилась и ледоколом стала проламывать путь к месте, где видела друзей в последний раз, тут же кто-то ухватил за юбку.
--Женька-то совсем сдал! – проорал на ухо, подтверждая мои предшествующие размышления, разгоряченный Кондрат. Правда, в непечатных выражениях.
Мы втроем тут же организовали пляшущую ячейку и повыкидывали много коленец.
Но как-то все без особого драйва.
Драйву добавляли лишь зверские прыжки Кондрата и его же непечатные выражения с единственным смыслом: не то!
Только оглохли все. Потом, в метро орали так, что перекрикивали вагонное дребезжание. До сих пор еще переспрашиваю.
на полянке

Гости

В доме ночует краснознаменный ансамбль песни и пляски, струны порвали, сплошной dazed&confused, рюмки закончились, хочешь уже корвалолу, а тебе все перцовку, а перцовка – от нее перечная, колкая бодрость духа и потом, они еще говорят, говорят, то о Сведенборге, то о Рикёре, поют, поют, играют медвежонком в футбол, свалили веревки с бельем и хохочут, расфуфырили душевые эликсиры на мыльные пузыри, надели мою ночную рубашку и резиновую шапочку для бассейна и давай под пьяццолу запрокидываться, фигурное катание взбило ковер, а теперь перепрыгивать через складки, новая забава, у меня же бессонница, я закрыла комнату на тряпку, но перегородки не отменишь, и перечную сухость, я в постели, пью воду из галлона, заливая пульты телевизора -- вот чорт! -- а они все кричат и кричат, дайте поспать, сволочи, а им только весело, и я иду сквозь тяжелый, кажется многоквартирный, густозаселенный, табачным дымом заполненный, летящий как гелиевый шарик, дом, в кабинет, мне бы главу написать, все равно не сплю, сейчас пойдут дворники, а я забуду деталь про девочку под платанами, девочку с белыми ножками, а Дитер – он уже с бородой, им надо к утру ролик сдать, он сидит, уткнувшись в монитор как святой, а эти все ржут, они вне всех мониторов, смешивают перцовку с виноградным соком, тычут в меня сыром на зубочистках – Дитер смеется надо мной, сомнамбулой: почту хочешь проверить, цветочек? Да нет, уже только покоя: в наушниках послушать дрожащее Ne Me Quitte Pas, последняя сигаретка, проверить паровозный дым над башней и огоньки аварийных заборчиков, озорные как цветки папоротника. К утру -- рассеются.

Я ухожу на работу, гремя бутылками и оставив на столике запасные ключи ансамблю: ансамбль спит, разметавшись на матрасах, розовощекий, тихий – спит безмятежным детским сном.
на полянке

(no subject)

Отчего-то в день, когда ты родился, ты все время рождаешься. И наступает покой: сразу за муками.
Энергия покоя, сладкая, плотная, как сироп. Гладкая, как новорожденное тельце, освобожденное от пленок. Концентрированное, мировое спокойствие воцаряется после крика, в котором летают ошметки плацентной, потенциальной жизни, полной родственных клеток, сквозь которые нужно прорваться к себе голенькому, одинокому, без примесей.
Мама родила меня от пианино. Она в неподходящем месте села за клавиши и родила музыку, которую ненавидела. А неподходящий человек – мой отец – со стаканом в руке вышел в чужую гостиную и увидел маму. Точнее, услышал. Ненавидела, потому что была пианистом из-под палки: быстрые длинные пальчики побеждали на конкурсах, отливались в винил, рождали волшебное – по принуждению. Я помню фотографию: прилежная девочка, гладкая головка, кисточка косы аккуратно лежит на сидении стула рядом, словно тоже занимается, бабушка рядом, тиранический цензор, губы поджаты, корпус вперед. В двадцать мать отрезала косу и – вместе с ней смертельный, слепой, подчиненный страх бабушки. И хлопнув крышкой, поклялась, что больше никогда не коснется клавиш.
В 34 года в гостях зачем-то коснулась. Это была победа над страхом, более сильная, светлая.
Думаю, в этот момент она впервые – полюбила. Музыку.
Я родилась от противоречия. От победы над страхом. От касания собственного страха. От чуда понимания другого человека – перевитого анданте, закодированное восьмушками – немужского и неженского, через волшебное. Клавиши, словно парок из кастрюли, тянутся шлейфом в другую комнату и возникает любовь к кому-то еще невидимому, незнакомому. Любовь, от которой рождаются дети.
Я смотрю на лоснящуюся дорожку в окне, где как в мокрой пепельнице, погашен первый снег и думаю, что во мне собрано много от маминых клавиш. Можно долго нажимать, клавиши будут терпеливо поддаваться, утробно выталкивая ноты. Путешествовать по октавам вброд и против шерсти. Но крышка когда-нибудь хлопнет и на нее упадет змейка косы, прозвучит клятва.
Покой брошенных клавиш, запертых под пыльной бархаткой?
Диез, который всегда бемоль? Любопытство возвращения к страху, на ходу сбрасывающее пестрые одежки простолюдина-интереса и остающейся голой, подлинной любовью?
Во мне нет родового фатализма. Я не беру скрипку к руки просто потому что у меня ее нет. И не думаю, что искривленный вивальди после долгих лет простоя вызовет что-то, кроме улыбки.
А что может родиться от любви, возникшей из-за букв?
Наверняка может многое.
К примеру, буквы.
на полянке

(no subject)

Помнится -- всякий разговор о любви теперь следует начинать этой перегородкой -- помнится, что любовное смятение, цепкий клещ, впивается лапками в мякоть неподготовленного устройства жизни, меняет разграфленный ежедневник пристрастий, регулярность действий, и вот перед тобой уже лежит смятая рукавичка, вывернутая наизнанку жизнь, внутреннее становится внешним, а внешнее вообще ненужным, выкинуть его в мусорную корзину. Collapse )
на полянке

(no subject)

Вокруг фонаря мошкара освещенных листьев. Дальше обвал ночи, только посверк габаритных огней, но там есть желоб улицы и я в теории знаю, как он закругляется, и уже через несколько часов он посереет и станет ясным и простым, как это регги Джаггера. Я ем вишни и спокойно вижу и изгиб регги, и изгиб суток, за углом которых и ты, и я, и то будущее, что выстроено впереди неясно, как ночная улица: разговоры, ответы за все обиды, шпионский пересчет деталей глазами, такой себе гроссбух ошибок, в чем оступился, представляя, где прибавил, а где ошарашивающе не ожидал, а где стесняясь, а где с напором пробираясь, и скрежет, скрежет фрезера там, наверху, уже втайне подтачивающего детали, еще неясно входящие ли друг в друга или наслаивающиеся, но ясно, что созданные для того, чтобы с железным лязгом обняться, тут же подраться за ось, на которую наверчены слитно, и перевернуть ржавый, нахохлившийся неподъемно маховик.
  • Current Music
    RS -- Bridges To Babylon
на полянке

(no subject)

В сердце жильцов больше, чем в коммунальной квартире.
Поутру они долго фыркают в ванной, проливая на пол потоки и после них бредешь, как по дну ручья, жарят яичницу на смальце, хлопают дверью, словно дают тебе подзатыльник, вечером -- громкий телик, треньканье гитары и пьяные голоса, шарканье тапочками, семейные сцены за тонкой стеной, монотонное разучивание ригодона, который и ты знал когда-то, и пока ты идешь по длинном коридору, натыкаясь на углы телефонной полочки, коробки с пылесосом, уступы брошенных платяных шкафов, ты уже не помнишь, сколько здесь комнат и жильцов, тупиков, антресолей и кладовок, откуда тоже кто-то давний, пожелтевший, как таблетка антимоли, здороваешься с этими темными, смутными силуэтами, понимаешь, что давно бы выселил их всех на хрен. Потому что это твое сердце и ты ответственный квартиросъемщик. Но, жалея, не выгоняешь и даже вежливо с ними здороваешься -- когда они выступают чередой, из темноты -- хотя мысленно, наслаждаясь вкусом каждого согласного, проговариваешь самое дрянное ругательство в их адрес.
Хотя иногда и мечтаешь, как наведешь здесь порядок: разгонишь братию, выбросишь платяные шкафы, банки со смальцем, прикрытые тряпицей, скособоченные кастрюли, сломаешь перегородки и устроишь светлое помещение с чересчур современной мебелью. и станешь пить зеленый чай в ватном и непроницаемом, как европакет одиночестве.
красная помада

(no subject)

Город, расчерченный классиками -- теплый, зернистый асфальт ширит, растушевывает рывок мелка -- зубцами оставленных без присмотра соседней стены торцов, возгласами стрижей – еще думаешь, что это стрекочет в ушах, свистит камешком в утреннее наползшее солнцем окно. Под треск ласточек, отбрасывая тени на сливочные торцы, дети играют, как и ты когда-то играл: делают «скелетики». В каштановом, уже темно-виридоновом лопушьем листе берешь и через одну отрываешь, точнее, нет – тянешь гармошкой, наползающей на ладонь гусеницей зеленую дорожку. Образовавшимся павлиньим пером – остов салатных прожилок и уцелевшие геометрические полоски – можно потом веерно обмахиваться, но сама игра – скручивание каштаньих жужелиц, листовой кожи, чтобы тут же до одури надышаться разорванной и растертой ладонями травяной мякотью.
И ты бы хотел еще поиграть. В игру, при воспоминании о которой с неуклюжестью батискафа, который пытается догнать золотую рыбку, булькает наверх и чудище Роб-Грийе. Заглядишься на голенастых девочек, выбегая из подъезда, последняя ступенька по-прежнему пиликает о камень металлическим ободком, и в голове начинают карабкаться друг на друга формулы. Вроде: рыбка-рыбка-зацеп-наступить-на первую-вылетай. Солдатик-солдатик-за-молния-вылетай. За-молния-на-за-молния-на. На третьей высоте. Десять раз.
Хотелось бы как-нибудь повторить.