Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

на полянке

(no subject)

Класс! Друзья, нас уже даже больше шести. Писателю, как говорил один классик, достаточно шести читателей. Так что попишу сюда прозу, в фб с ней как с комодом в узкую дверь, не пролезаю.
на полянке

(no subject)

Пришла с поэтического слэма. Улюлюкали, кричали, пили виски. Видела старых знакомых -- таких старых-престарых, что умиляешься, какие они уже трицераптопсы и минутой позже чувствуешь на лбу, а точнее, под лбом тоже -- фигурные ороговевшие зубчики и бляшки. Потом еще долго шли по Промира, дождь стучал по капюшону как по брезенту. Посидели в пустом Макдональдсе: Арчи и Дитер взяли гигантские биг-тейсти и сидели оба, довольные, в прилипших салатных листиках, как зайчата. Поэзия как-то довольно быстро выветрилась: лужи в черноте плескались точно оцинкованные тазики с водой -- круглые, глубокие и автономные. Выветрилась, хоть на Сретенском еще повторяли заклинательно какие-то строчки -- девять девятьсот, восемь восемьсот... Collapse )
на полянке

(no subject)

Я протестую против зачеркивания yanah и -- соответственно, по протоколу -- требую его возвращения!

(Янина, верните мне лично: Атлантику, рыбинститут, некрасивого парня, фотографии и стихи, и даже сравнение шедевра мела гибсона с польским египтом! Товарищи юзеры, да скажите ж вы ей!)
на полянке

Книги в метро

Книга, прочитанная в метро, отличается от книги прочитанной дома. По составу. Состав другой.
В книгу из метро составитель включил: более тяжелую, открытую вдобавок плечом и локтем, дверь входа. Неуверенный шажок на эскалаторную ступеньку. Слепой шажок, когда забываешь изумиться, с какой точностью расческа ступенек стали входит в железные проборы. Поиск в карманах карточки: одна рука проворна, но выглядит по-идиотски чужой в противоположном кармане. Правой – в левом. Наоборот – еще хуже.
Закладки в виде: обреченной укатиться монетки и обреченной быть потраченной десятирублевки (в обоих случаях место стоянки будет потеряно, страница, на которую полагался в уме, на ее внятно запомненные очертания типа 264 – не скажет ничего, тебя забросит дальше, где, не узнавая, будешь брести в сюжетных джунглях по подложному маршруту). Чека с нежно исчезающими на глазах цифрами – память неизбежно скакнет к покупке, к упоению вещественного. Бесплатной открытки из кафе, о чью радужную кадриль --концерты! бонусы! акции! -- спотыкаешься, схлопывая книгу перед переходом. Смятой косметической листовки, аляповатые хвостики гнусно выпирают за пределы книги – такие закладки напоминают раздавленное тропическое насекомое, и ты выбрасываешь ее в первую же урну. Лучшая -- загодя вырезанная из пустого листа, пожелтевшего, кладовочного, с архивным реноме, длинная закладка. Она придает книге лоск – как тросточка пожилому господину.
Неловкий плюх на свободное место с рассеянным взглядом вокруг – нет ли стариков, детей? И потом все объясняющие пассажирам -- сосредоточенность взгляда, еловая нахлобученность бровей, сердитая расправа с прядями, за ухо их и плотнее, надежнее!, нервный выдох на нитку волоса, паучком выползшую аккурат на меридиан взгляда. Окосевшая, заваливающаяся на соседа сумка. Выпростанная в середину прохода, забывшаяся нога. Неряшливый и совершенно уже неприличный замес из нижней губы подобия пирожка. Ну а вообще что же делать: человек читает -- это все объясняет. На больших перегонах треск переходит в ускорение синтаксиса: читаешь не отвлекаясь на секундные пятнашки по карте метро, на экскурсию по лицам. Читаешь без перебоев, словно пьешь стакан за стаканом, когда в школе, запыхавшись, прибегаешь домой и выпиваешь из-под крана банку воды. Острое, практически звериное внимание, смешанное с подозрением к голосу диктора. И, наконец, горячечный старт из вагона, наружу -- на приговоре "двери закрываются".
Прижатая – сплющенный палец-закладка в теле книги -- к грудной клетке книга трясется с вами по переходам цыганским младенцем.
Прижимать книгу всегда следует тыльной стороной к чужому глазу, пряча название: а то ваш кончик носа может обгореть под обжигом лупой постороннего внимания.
А если нет плюха на свободное место, значит, час пик, и тогда к книге непременно полагается: висение на одной руке, затекание руки и миграция сумки по телу. Борьба с молнией и шарфом. Подмахивание страниц в самую жестокую качку. Полупадения, мясной хлопок ладони о стержень поручня. Вяжущее язык, оттого что никому не слышное извините. Нескладность, с которой в давке ребрышки картонных углов протискиваются к дверям. Последнее угрюмое, с оглядкой на нарастающий просвет чтение под эскалаторными свечами. И жалость схлопывания перед выходом в ночь: поддув метели в рюкзачок, прячешь уже на улице и снежинки залетают, чтобы сразу же погаснуть на ее обложке.
Составители домашних книг не знают такой мороки. Они просто добавляют в своих подопечных: одеяльную лень, остывание чая, затекшую спину переплета от лежания разломанным на столе – какие там закладки, дома-то? – пятна разной этиологии на страницах, этиология варенья к чаю (инжирного, земляничного, орехового), этиология ветчины с бутерброда, этиология потекшей на подушечках шоколадной конфеты, этиология пепла и вина, если бывают такие любители (я – нет). Забвение – в журнальных могильниках, сворах кухонных полотенец, поддиванном изгнании.
Ну и наконец, пыль.
Понимаете – пыль! В составе книги из метро не бывает никакой пыли.
на полянке

Пустые письма

А потом они стали писать друг другу пустые письма. Пустые, как чай без конфет, как оклеенная цветами коробка с трескучей подарочной пустотой, как темный эхом подъезд, о беззвучный, установленный в вышине камертон которого тренькнет вошедший с улицы, запустив в щель и солнечных зайчиков, и жаркую испарину дня. Пустые письма – ни букв, ни пунктуации – молочные каракули ненаписанных слов.
Они встречались каждый день – в книжной кофейне «Бука». Когда он заходил, ее прядь, пряча уголочное название книги, уже лежала на странице. Он подсаживался, ворча, гасил сигарету в пирамидке окурков, раздвигал локтями чашки с осевшей пеной, заказывал чай. У каждого была своя жизнь, о ней и говорили. Только не о пустых письмах.
Когда появилась эта привычка – писать вхолостую, без строк, доверительно облокачиваясь на перинку пустоты – он помнил этот упрямый день. Когда он сказал с горечью, есть ли между нами понимание без иллюзий?
Она убрала прядь и он щелкнул название книги, подумав, глупенькая. Понимание без иллюзий, вскинулась она, а что это, как не цинизм, грусть ненайденного, беспомощность непонимания: а ты возьми и пойми другого с его иллюзиями, уложенными слойкой наполеона, пропитанные несбывшимся, украшенные надеждой, разрезанные обстоятельствами? Оттого, что люди стоят голенькими друг перед другом, видят ли они что-то, кроме кожи – с цыпками, созвездиями бескровных пятнышек, шрамиками, волосками? Что-то внутри. Легко смотреть на то, что видно.
И тогда они задумали сообщать друг другу главное. Техника письма была простой: пишешь письмо, вбивая главное не боясь, хотя и страшно даже перечитывать, не сбиваясь на дворцовую спесь синтаксиса, опуская губную лихорадку аллитерации. Пишешь, а после – когда сургуч законченности заклеймен перстеньком имени – стираешь все. Выделить-удалить. И отправляешь.
Поначалу, получая письма, они шарили взглядом по экрану, пытаясь найти у линии отреза затерявшийся нестертый впопыхах слог-улику. После оставили детективное: вдыхали пустой воздух, как вдыхают, знакомясь с сухим чаем, сосновый дух экстракта. Из воздуха появлялись слова. Ее: в моей жизни все так хорошо, так красиво и устроено, как замысловатая женская ванная – с белыми шкафчиками, где и пилюли, и лосьоны в строгом порядке, и свежая, пахнущая альпийской свежестью махра, и английское мыло с вензелями, покоящееся в гладкой, без пятнышка, стальной ладошке держателя – и я всякий раз оказываясь там, одна, без свидетелей, думаю, что все ужасно, ужасно, и будет только хуже.
Его: закат облетает над крышей как осеннее дерево, малиновые, догорающие на глазах стружки гаснут, коснувшись земли, и хоронят еще один день, когда я мог быть счастлив.
Они писали, но в книжной кофейне никогда не говорили о содержании писем. Он гасил ее сигареты, она отхлебывала из его чашки пуэрх и морщилась. Листали книги, перебирали связки абзацев, смеялись, когда она, гнусавя, читала напыщенные начала новых романов. Пересказывали домашнее. Им не было от этого грустно, от домашнего. Потому что можно было прийти домой и еще до того, как домашний голос припечатает «ужинать», щелкнуть удалить-отправить и, разрезая утиную грудку, мечтать о том, как тот, другой, видит появляющиеся пантакли слогов, журавлиные вереницы предложений, грустит возле последней точки.
Честно говоря, он не очень верил ей. Он не до конца верил в ванную и английское мыло. Она же верила в закат и похороны дней. Он подсчитывал, а если я напишу все же то, чего опасаешься написать в каждом письме, потому что даже стертое, оно останется следком самолета среди пышных дымных облаков других слов? Если я напишу «я люблю тебя», изменит ли это что-то? Наши недолгие встречи в кофейне, после которых каждый натягивает плащ своей жизни и растворяется в ярмарочной Самотеке? Ее жизнь-белые шкафчики? Мою жизнь-осеннее дерево?
И вот он стал думать и подсчитывать. Письма приходили, все тревожнее и тревожнее. В кофейне, правда, она была прежней: безмятежное лицо, смущаясь, трет нос, студенческие рукава с митенками, близорукая близость к странице, при прощании снупи, привязанный к рюкзачку, оживал и подпрыгивал за ее спиной.
Когда получил короткое ее письмо -- мне кажется, я скоро умру – подумал, ну вот, глупости. Умру в дождь, или как там у Теннесси. Одни иллюзии. Которые-то и понимать нечего. После разглядел распушенным, почти растворившимся следком самолета – ее люблю. Первоначальную кладку под умру.
Он заволновался и заходил по комнате. Его назойливое, давно жужжащее над ухом слово стало простой формой вежливости. Нужно было ответить правду – широко, как шире ее рук могут быть его руки. И забылся, обтесывая мысль – люблю – как вдруг голос, ужинать, он испугался, вздрогнул и случайно отправил пустое письмо.
Назавтра ее уже не было в кофейне. Месяц он ждал. Официант – щеголь в полосатой рубашке – понимающе подходил, разводил руками: не появлялась.
И он так и не понял бы: умерла она вообще, в принципе, или умерла -- для него.
Если бы однажды, в другом кафе, с другой девушкой, когда все просто устроено и можно говорить люблю, шаря трубочкой в последних пузырях молочного коктейля, не заметил за витриной промелька подпрыгивающего снупи. Выбежал, догнал. Посмеялись.
В тот же вечер получил от нее последнее пустое письмо.
Сердце не выносит пустоты.
Наверное, она, облюбовав новую кофейню, уставленную стеллажами, водит пальцем по странице и оставляет розовую линейку в толще книги, когда приносят ее вечный капуччино. И ждет того, кто сможет не сплоховать и не ввести под кожу – с цыпками, беловатыми пятнами, шрамиками и волосками – смертельный, холостой воздух пустого шприца.
на полянке

(no subject)

Когда-то bars_of_cage вывел формулу: если бы я был поэтом, написал стих такого-то содержания. На чтениях я все больше убеждаюсь в ее подлинности: мне всё подсовывают содержание стиха, который можно было бы написать, если бы читающий был поэтом.
на полянке

(no subject)

В метро всегда перекличка. В метро шифрограммы смс, оборванная тайнопись цепляется за краешек перрона сжатыми согласными. Бежит, обгоняя поезда, связывая ветки узлом, опуская пересадки за скобки. Красная, синяя, серая. Встречаемся на Библиотеке, возле поручней. Непременно в этот момент кто-то рядом спросит, как проехать, когда он подойдет, пряча цветок за спиной, и неприветливым, властным движением отгородит меня от этого кого-то.
Вечером, если изловчиться и не сказать когда, выходишь – в дождь, снег, за окном блестят мокрыми складками торговки сигаретами, перепеленутые целлофаном – у окна его плечи, свернутые книжным чтением, одна рука всегда покрывает локоть другой, стесняя грудную клетку, рюкзак прикорнул на подоконнике. Увидев, взглянет на номер страницы, схлопнет книжку, и, стараясь радостно не спешить, задвигая радость вглубь себя, как сокровище – коробочку со значками -- в ящик письменного стола поспешно прячет школьник -- сделает шаг навстречу. Давно ждешь стало полой фигурой речи.
Если не успел к окну, его всегда можно обнаружить возле мороженного киоска. Или расписных – цветы, бабочки, извилины трав -- гаражей, где он останавливается на полсекунды, чтобы сказать псу: привет, друг.
красная помада

(no subject)

Моя подруга Венчеруп имеет свойство пробуждать меня к жизни. Венчеруп – это фамилия, исковерканная пятилетним сыном нашей подруги, запущенное мной прозвище. Обычно она звонит по дороге из аэропорта со словами:
--Я уже в этой блядской стране. Как здесь можно жить, если ехать здесь дольше, чем лететь сюда?
Вот так было и позавчера. Я собиралась поработать, у меня было много планов, упирающихся в дэдлайн и тревожные звонки редакторов. Плюс тоска, из-за которой мотивированно можно было не двигаться, просто пялясь в монитор. Венчеруп смела все: и вот мы уже на Сретенке, вышли покурить с вечеринки, уже все сожрали, дважды тирамису и панна-котта, и теперь только пить. Она укоризненно глядит на пробку.
Collapse )