Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

на полянке

(no subject)

Я еду, щурюсь в окно – шторки, как водится, недостает – и солнце полицейским фонариком водит по лицу. Всегда, когда сталкиваешься с дорогой, пытаешься ее серпантинную ленту свить и сложить в круглую коробочку смысла. Плотненько смотать – чешую березовых листков, ленивую желтизну колосьев, полосатую будку на переезде – в бобину сюжета. То есть, когда ты еще только едешь куда-то, хватаешь памятью жадно эти листики и колоски и будку. Не норовишь отоспаться на пружинной мускулатуре кресла, а все заучиваешь назубок, словно оно когда-нибудь пригодится. Словно рядовое путешествие носит уже – в настоящем времени – судьбоносный исторический характер. И ты знаешь это, поэтому подаешься вперед к окну, если фура вдруг закрывает, к примеру: как старушка, пришепетывая губами что-то вспомогательное действию, выдирает из шерсти козленка крупный, в клочковатой седине репейник. Collapse )
на полянке

(no subject)

А поскольку одна моя половина любит его, а вторая за ним наблюдает, наблюдает недоверчиво, как страж за заключенным, выпендрежно выламывающимся из наручников, в глазах которого вот-вот блеснет озорная мысль о бегстве через сортир. Наручники – не любовь, и уж не наша с ним, наручники – он сам: блестящие, жесткие, врезающиеся в кожу наручники с хитроумным замком. Замок побаивается обычной булавки.
А вторая половина – девочка с блокнотиком, что они там пишут, в этих блокнотиках – наблюдает еще и за первой. Иезуитка, нелюдь, наледь. С интересом просматривает очерки кардиограмм. Стоит уехать из деревни, вздохнуть с облегчением, посмотреть на верхушки деревья и здания, как на тоже интересные проявления жизни, сделать вроде бы свободный вдох, как истерика карамелью «Полет» подмораживает грудную клетку. А девочка с блокнотом уже строчит отчет: вот ты сидишь в суши-баре с друзьями, благополучное русло беседы, родные лица, заказала лапшу удон с креветками, и вдруг – тревога начинает вращаться внутри как навязчивая фортепьянная пьеса, тарабанить и тарабанить в мерзлую грудную клетку – бежать, бежать, ехать, ехать, звонить, звонить. Хотя бы звонить. Глаза друзей с врачебным сожалением схватывают лицо и деликатно быстро с него соскальзывают. А куда бежать: за стеклом Новый Арбат, серые книжки безразлично окрашиваются дождем в двойной серый. Октябрьская боязнь холода с горячей чашкой в кофейне. Да и куда ехать, только с вокзала. Кишка электрички, западно-берлинские спички, как там поется, в песне-то.
на полянке

Фазы Севера

У тебя и у меня одинаковое устройство. В ветвящихся дельтой, стерильно чистых, витиевато обставленных коридорах надменности бродит охающий, израненный, чумазый сердечный зверь. В застегнутом на все пуговицы пиджаке надменности алеющим атласом горит изнанка сердечности. В кованом ларце, усеянном кляксами запаянных ржавчиной навсегда замков – тающие зефирины нежности.
Но надежды никакой. Как куклы в часах, каждый на своем балкончике появляемся мы в назначенный срок и никакой надежды перемигнуться, взглянуть пусть даже в льдистые глаза, бросить другу отложенное, не съеденное самим яблоко: на соседнем приступочке – пустота, воплощенная надменность.
Дела наши заверчены так, что скажи я тебе мягкое, как масло, оставленное без холодильника, словцо, ты неуместным своим мечом изранишь его в вихрастые клочья. А потом (часики тик-так) и уже ты тихонько кладешь на белоснежную скатерть отвоеванный у города – в каких боях, со сколькими приводами? -- мохнатый персик. Я люблю персики, но ради тебя брезгливо скажу: аллергия, унеси. И слышно, как захлопываются отпертые на мгновение никчемушные, важные, подпорченные недоверчивой коррозией якоря замков. Когда же я протягиваю тебе зефирины нежности, ты поворачиваешься ко мне угрюмым пиджаком тяжести. Когда ты, отважившись, высовываешь из глубин своих лабиринтов – детскую, беззащитную мордочку, я злорадно фигачу по ней скрепкой из рогатки.
Две монетки, две карты, постоянно выпадающие в раздоре. И сейчас скажи мне ласковое – получишь ощетинившееся мяу по носу. Перед нами расстилается море непроизнесенного, пахнущее контрапунктом. Есть иллюзия, что мы что-то понимаем друг в друге. Иначе зачем мы прячем за шиворот, тайно, боясь быть пойманным, всякую оброненную зефирную крошку. Решка надменности знает только о рубашке сердечности и им не приладиться никогда. Каждая мечтает о своей никогда не виденной сестрице. А стоит ли их знакомить? Для этого нужно, как минимум, поломать часы. А кто на это решится?