Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

красная помада

(no subject)

Город, расчерченный классиками -- теплый, зернистый асфальт ширит, растушевывает рывок мелка -- зубцами оставленных без присмотра соседней стены торцов, возгласами стрижей – еще думаешь, что это стрекочет в ушах, свистит камешком в утреннее наползшее солнцем окно. Под треск ласточек, отбрасывая тени на сливочные торцы, дети играют, как и ты когда-то играл: делают «скелетики». В каштановом, уже темно-виридоновом лопушьем листе берешь и через одну отрываешь, точнее, нет – тянешь гармошкой, наползающей на ладонь гусеницей зеленую дорожку. Образовавшимся павлиньим пером – остов салатных прожилок и уцелевшие геометрические полоски – можно потом веерно обмахиваться, но сама игра – скручивание каштаньих жужелиц, листовой кожи, чтобы тут же до одури надышаться разорванной и растертой ладонями травяной мякотью.
И ты бы хотел еще поиграть. В игру, при воспоминании о которой с неуклюжестью батискафа, который пытается догнать золотую рыбку, булькает наверх и чудище Роб-Грийе. Заглядишься на голенастых девочек, выбегая из подъезда, последняя ступенька по-прежнему пиликает о камень металлическим ободком, и в голове начинают карабкаться друг на друга формулы. Вроде: рыбка-рыбка-зацеп-наступить-на первую-вылетай. Солдатик-солдатик-за-молния-вылетай. За-молния-на-за-молния-на. На третьей высоте. Десять раз.
Хотелось бы как-нибудь повторить.
красная помада

Севрюга и трамвай: Черешневый лес

И эти фонарики, и озеро, и фонарики, и озеро, и озеро, и фонарики, и пышная белая соломенная шляпа с неуместно красными цветами пожилой дамы, что ест ложечкой мороженое и поворачивается горделиво, горделиво не к нам, людям, а к жидкости, ко объему, к жидкости и воздуху, озеру и небу – словно весь пейзаж для нее и предназначен – поворачивается, я вижу медлительность, и статуарность, и позу, и в кольцах нетонкую руку – мимо пробегает с дитятей перепуганная Хаматова, Дитер говорит – я ее чуть не столкнул, пока продвигался с коньяком -- взгляд ее, взгляд замелькивающих, забалтывающих движением, скрывающихся от узнавания глаз под поднятыми тонкими (оставим причастие в стыдливом покое) бровями – и Хаматова вряд ли может быть так горделива по отношению к пейзажу. Разве что хозяйка торжества Волчек. Сложно быть властной по отношению к природе, царственно вписываться в нее двойным подбородком, как тройная альфа русской поэзии: достаточно быть пожилой дамой и все. Дамой старой формации. Желательно в шляпе.
Вообще праздник удался. Если бы не невинность Дитера, который никак не освоит разгул русских фуршетов, все было бы вообще не омрачено. Для русской вечеринки нормально: заметить, что когда ты положил в тарелку севрюгу, рядом прогремел – буднично, неугрюмо – не на мосту, а по своей обычной чистопрудненской орбите трамвай. И пока ты ждал шашлыка, тебя – точнее, несколько знаменитостей, кому еще ты нужен – на мобильник сфотографировали из-за забора прохожие. Юзер boris_minaev заметил: обычный советский праздник – душно, полно еды, милиция охраняет покой меньшинства.
И фонарики, и белые холщевые зонтики, и столики, деревянный икс стульчиков, белые рубашки официантов, и дамы, и ренуаровские профили и щеки, и фонарики, развешенные гирляндами разноцветные груши – все было сильно подернуто импресьонным флером. Девушки разного возраста в широких кукольных юбках, с будто накрахмаленными стоячими оборками, манжетами-поясами, они ходили везде как напоминание об эпохе, в немарких, посыпанных мелким цветком косынках. В сочетании с московских окон негасимым цветом, шансоном 30-х, гребцами, в которых были частично переодеты то ли гарсоны, то ли охрана, все казалось, что попал в пейзаж. В эпоху. Только в какой? В какую? Ступеньками шла вода от парома с Куснировичем и Нееловой к колышущейся сцене. Мальчишески завиралась походка от танцев под всякий милый -- от того, что подростками распевали у той же воды – оранжевый галстук, и завиралась еще почище, отчебучивая какой-то вздорный твист и залихватский, уже отчаянно пьяный, скиффл.
Дитер сильно расстраивается от таких шаровых праздников, мне, как журналисту, в силу привычки, ничего не стоит втиснуться в очередь за метаксой и вовремя всунуть руку за волованом с икрой.
Я не горюю, в отличие от Дитера, о толстоевских материях – меня вовсе не заботит народ за забором, народ за севрюгой.
Меня больше волнует пейзаж. С этими всученными немаркими косыночкими, шариками, мороженым, кукурузой, пыриками из солдатских военных баков, лимонадом «Буратино», твистом, ночной, подсвеченной круглощекой эстрадой, 50-летием «Современника» -- в какой именно пейзаж меня засунули?
Отхлебывая добытый виски, я сказала Дитеру: представь сюда вместо Утесова «Phisical Graffity»? Фонарики тут же меняют тембр окраски. На белоснежные поля бабулькиных шляпок ложится тяжелая, стружками иронии нарезанная неторопливая и трагическая пыль блюза. И всякая гусынность кружевных зонтиков – очарование подменной, фальшивой, выданной сувениром истории – исчезает. Стоит только поставить правдивую музыку.
Но все-таки фонарики, и озеро, и фонарики, и топорщащиеся на гофрированном изломе волны отражения, и подрагивающая на воде эстрада, и прохладность, идущая от воды, и разгоряченное лицо плящущего Дитера, когда он уже распустил хайр, марево кудрявой копны – все убеждало, что не так ужасен праздник, не так он вопиюще, китчево безобразен. И вовсе не от коньяка, заполированным шампанским. Нужно только во всем этом деле, во всем пейзаже и празднике – было бы -- задвинуть на место прилагательное, вольготно расположившееся, словно девица на мотоциклете, раскинувшееся позади существительного, чтобы все в этом пейзаже несколько отрезвилось, встало в черканую глубь колеи, обрело настоящие, не водевильные размеры. Чтобы это была не радость ликующая – ибо достаточно одного прилагательного, поставленного, ради красоты, позади существительного, чтобы извести даже в общем, симпатичный пейзаж – а что-то другое. Вопрос: что.
  • Current Music
    Led Zeppelin 111
на полянке

Театр спускается в «Переход»

27, 28 апреля в Театриуме на Серпуховке состоится премьера нового грандиозного спектакля-эксперимента

Проект, который представляет Центр драматургии Казанцева и Рощина в Театриуме на Серпуховке – настоящий, что называется «свежак». Дыхание времени налицо. Десять «новых» драматургов (среди которых Нина Беленицкая, Юлия Качалкина, Владимир Забалуев и Алексей Зензинов. Михаил Дурненков) написали монологи для обитателей перехода. Музыканты студии «Саунд-драма» озвучили это все драйвовой музыкой. А режиссер Владимир Панков вывел звук главным действующим лицом постановки и еще заставил всех актеров пристегнуть к сплаву музыки и слова современную хореографию. Получился новый жанр – и не мюзикл, и не рок-опера, и не вербатим. А саунд-драма.

Зрителю предлагается, условно говоря, спуститься в переход. Переход понимается широко – это не только сумеречные подземные коридоры, через которые мы – в качестве торопливой толпы -- пробегаем каждый день. Переход он везде: и в метро, и на Ленинградке, где стоят одни из героев постановки -- девушки в леопардовой униформе. Не то, чтобы спектакль призван открыть нам глаза на то, как живут пенсионеры, бомжи, наркоманы, лица кавказской национальности – это уж совсем не новаторство после всех картин современности, созданных «новой драмой». Панков и команда переводят социальные типажи в новое качество – возводит в плакатный символ, в комикс, делает их персонажами комедии дель арте. Это такие себе арлекины и коломбины современности. Буквальное и проблемное бичевание социальных язв уступает место условности – такие неожиданные, высокие для материала формы, как музыка и хореография отстраняют и придают ему пафос. Через иронию и высокий штиль происходит деконструкция, разрушение штампа. Это почти такой же эффект, как в «Детях Розенталя» с хором проституток. В «Переходе» бомжи в расшитых золотой мишурой пиджаках выдают нехилый блюз, наркодилер в образе зловещего клоуна крутит фуэте. Социальные ярлыки, помещенные в колбу суперсовременной формы -- с высокотехническим звуком, отличными аранжировками, хореографией, мощными текстами – вдруг оживают людьми. Эффект содрогания, как от «Стены». Это ощущаешь, когда сначала смешно, а потом вдруг становится пронзительно и все-таки страшно. За современность. Но ее, такую, и надо зафиксировать. И переход этот.