Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

красная помада

(no subject)

Моя подруга Венчеруп имеет свойство пробуждать меня к жизни. Венчеруп – это фамилия, исковерканная пятилетним сыном нашей подруги, запущенное мной прозвище. Обычно она звонит по дороге из аэропорта со словами:
--Я уже в этой блядской стране. Как здесь можно жить, если ехать здесь дольше, чем лететь сюда?
Вот так было и позавчера. Я собиралась поработать, у меня было много планов, упирающихся в дэдлайн и тревожные звонки редакторов. Плюс тоска, из-за которой мотивированно можно было не двигаться, просто пялясь в монитор. Венчеруп смела все: и вот мы уже на Сретенке, вышли покурить с вечеринки, уже все сожрали, дважды тирамису и панна-котта, и теперь только пить. Она укоризненно глядит на пробку.
Collapse )
на полянке

(no subject)

В сердце жильцов больше, чем в коммунальной квартире.
Поутру они долго фыркают в ванной, проливая на пол потоки и после них бредешь, как по дну ручья, жарят яичницу на смальце, хлопают дверью, словно дают тебе подзатыльник, вечером -- громкий телик, треньканье гитары и пьяные голоса, шарканье тапочками, семейные сцены за тонкой стеной, монотонное разучивание ригодона, который и ты знал когда-то, и пока ты идешь по длинном коридору, натыкаясь на углы телефонной полочки, коробки с пылесосом, уступы брошенных платяных шкафов, ты уже не помнишь, сколько здесь комнат и жильцов, тупиков, антресолей и кладовок, откуда тоже кто-то давний, пожелтевший, как таблетка антимоли, здороваешься с этими темными, смутными силуэтами, понимаешь, что давно бы выселил их всех на хрен. Потому что это твое сердце и ты ответственный квартиросъемщик. Но, жалея, не выгоняешь и даже вежливо с ними здороваешься -- когда они выступают чередой, из темноты -- хотя мысленно, наслаждаясь вкусом каждого согласного, проговариваешь самое дрянное ругательство в их адрес.
Хотя иногда и мечтаешь, как наведешь здесь порядок: разгонишь братию, выбросишь платяные шкафы, банки со смальцем, прикрытые тряпицей, скособоченные кастрюли, сломаешь перегородки и устроишь светлое помещение с чересчур современной мебелью. и станешь пить зеленый чай в ватном и непроницаемом, как европакет одиночестве.
на полянке

ТТ-5: дрова

…По-настоящему шевельнув прохладу тридцатилетнего (и выше, шире – 35 берем, 40, дальше мне сложно представить) всезнайства, натыкаешься на целые полешки – сухие, готовые заняться быстро, трескуче, надолго. Никогда до этого не тронутые, покойно дожидавшиеся – надо полагать и ты полагаешь, человеческая уверенность в избирательности судьбы – тебя.
Ведь чем топят чувство в 20 лет? Бумагой, а то и газетой, старой, желтушной, обувными, толстенными и пахнущими промышленностью картонками, упаковками из-под кефира, с пленочным ознобом покрытия, не поддающегося жару, полиэтиленом (химическое оплавление по краям, яд), окурками, сосновыми ветками, которые полыхнут иголка за иголкой, жахнут театрально театрально фейерверком, искорки взовьются в лиловый сумеречный воздух, напоследок изображая скорченную зубную скобку и канут в огне, пустой, в сущности, пантакль, так, только запах хвои в прошлом, смолистые запонки на рубашке-невидимке;
--спичками, брошенными по одной – кажется, всякий раз щелчок огня, но это твое слабое эхо, это ты зажигаешь пустяшные прутики, пытаясь удержать до конца почерневший черенок, а потом со вздохом ожога оставляешь затею;
--сырыми дровишками, разбухшими на чужом дожде, полных неизбывной любовной влаги в не сдающихся, удерживающих ее – упорно, до конца – волокнах, и не тебе просушивать и зажигать: слезливые, грудные младенцы они только гасят твой костерок, укладываясь поперек шлагбаумом, и напоследок оставляют в тебе досадливое желание вручить их виновницам прежних гроз;
--углями, упакованными в приятно шуршащий бумажный пакет с рекламой «наши угли горят лучше всех углей в мире»: сухие корочки-брикеты, предназначенные для барбекю в кругу друзей – вояж джипов к живописной обочине, долинка-взгорье, Шабли, форель, сибас, допустим. Форель. Не языки пламени или хоть какое-то тепло. Из ровнехонького настила посверкивающих графитных углов не выжать ни фига – кухонное, в общем-то, средство.
--пистонами, петардами, патронами, порохом, взрывпакетами: бывает, топишь-топишь такой крайностью, думаешь, вот это оно и есть, риск, жесть, отвага, умереть не жалко, жизнь твоя спешит бикфордовым, спешит по зеленым лужайкам, где дети, собаки, качели, а у тебя взмокшие рассветы, черные круги под глазами и еще добежать до РОВД, чтобы сунуть деньги, замять хулиганку и забрать его с переломанными ребрами и почему-то в детской шапочке с идиотским зеленым помпончиком. В итоге, порох все не переводится, и ты тайно бежишь -- от освещенных пожарищами руин, площадных истерических коктейлей, гулких разрывов в дальних оврагах и ливней минометного огня -- бежишь, прижав к груди, как ребенка, ополоумевшего кота;
А вот любовно уложенные в тайной поленнице сосновые и буковые дрова, сулящие долгий обогрев (впрочем, внимание! не исключен и бросок на обои, книги, даже пожирание дагерротипов с трудным зубным хрустом, и в целом, вполне московский пожар, детским захватчиком прыгающий с крыши на крышу). Страсть берется – именно из таких полешек, десятилетие, а то и два, пролежавших припрятанными вдали от отчаянных химических опытов и бродяжьих продрогших кострищ.
И фруктовые деревья хороши – горят исправно, щедро суют вкус – вишня, черешня, слива – страсть с подслащенным мундштуком. Семейный портрет в резной рамочке.
Вот так и пробираешься к тридцати, когда уже не обязательно топить всем подряд, круглосуточно и взмыленно фигача в топку всякий хлам. Пробираешься сначала на ощупь -- от спичек к картонкам, потом в сердцах, запальчиво после взрывпакетов выбрасываешь на помойку сладкое, ровное, пожизненное бревнышко, ну потому что тошно, скучно – ни пальбы тебе, ни стекающего салюта. После сыроежек думаешь, а хоть бы и угли?
Подозреваю, что у кое-кого припрятаны палисандровые спилы, столь важные для ампирной мебели. Но вопрос – загорится ли драгоценность? Не уйдет ли ее сила в колечки дыма, фигурные, как английское стихотвореньице? В мускусный и пряный аромат, наполняющий гостиную, когда все гости твердят – боже, как изысканно, как оригинально! – и лишь один отвернется, не в силах сдержать досаду: жар упущен. Драгоценный древесный жар ушел в ноздри аудитории, минуя – хотя бы одно -- сердце.
на полянке

турецкая тетрадь-3

Два ялика, один за другим, уточки, выстроившиеся в линейку на горизонте.
Предвечерняя вуалька света, разлившееся пятно серебрянки, как пишет Маркес – море, крытое алюминием.
Лодка – с оттенком шика, как в рекламе Бальдессарино, оставляющая пироженную бороздку на воде.
Шлепанцы, вперемежку с ветвистыми тенями на бетонном парапете.
Укромная травяная прохлада под пальмами, где торчат стерженьки, неухваченные жвалами косилки.
Белые шезлонги в салатном стриженом коврике – уже вечерне одинокие
Голый воробей-турок – бандитский, обтянутый тонкой кожей череп, без русского хохолка, смиренного, волевой поворот – раскрыл клюв по-орлиному, стрекочет. Тут же утырил кусок лепешки с сыром, добыча крупнее охотника.
Горлица, стальная гладкость тушки, сливается с сизым фонарем.
Белый павлин мяукает, взобравшись на крышу клети
на полянке

Любовь друга

Как-то давно – как будто этим давно можно отгородиться, откреститься от себя, неправедного, мы с лучшим другом сильно напились. Расставаться не хотелось, хотя меня ждали дома. Впрочем, с ним мы всегда напивались сильно – друг пил (пьет) как лошадь. Гуляя, мы вели вполне трезвый разговор. Разговор упирался в необходимость продолжить: были куплены еще-водка, колбаса, тостерный хлеб и совершенно в этой ситуации уже не нужный свекольный салат с черносливом. Мы зашли к нему, я села, как всегда в эркере, он напротив. Длинная, невозможная цепь – когда перемалывается в муку, даже в труху зерна прежних событий, любовных злоключений, патетических финалов – разговора привела к детям. Он, свободный, демонстративно свободный человек неожиданно признался, что хочет детей. Не романтически, а вполне жестко, рационально объяснив почему. И спросил меня. Растерянная, несобранная – ну как здесь можно собраться в этой теме – я что-то лепетала, вспоминала, пытаясь собрать в укропные пучки гипотетические, отдающие нереальностью, неприложимостью к предмету соображения. Не найдя ничего путного, как снова вернуться к историям, я вспоминала что-то сюжетно округлое, что всегда свернутая модель жизни, и себя в ней, и, натолкнувшись внезапно на острый нерастворенный камень прошлого, пережив это столкновение словно наяву – всегда незащищен, когда не по своей воли бредешь вброд, против течения жизни, обнаруживая там то, с чем и прежде не мог справиться – безоружно, наотмашь заплакала. Безуспешно запивала слезы отверткой, сквозь эту пелену осознавая скорее, чем видя – лицо друга напротив, непривычно несочувствующее, жесткое, далекое, плывущее поверх колбасы и нетронутой урны с салатом, и вся эта поза отключенности – откинувшись на стул, он просвечивал больное во мне, шарил неизвестным мне до того резко включенным прожектором. Потом вдруг спохватившись – или, как потом задним умом понимаешь, неслучайно спохватившись, пересел на кушетку в эркер.
--Ну что ты, железная, суровая моя, что ты раскисла, как ребенок… -- и стал гладить рукой по щеке, как трогают, когда не боятся. Не боятся доверчивой близости. Не боятся, что щека – чужая все-таки физически щека, которую хоть и видишь миллион лет, но не знаешь, как она поведет себя: какой процент будет в ней гладкости на ощупь, какой градус тепла. И вот это ощущение первый раз щеки: она как-то смешливо дает задний ход, если по ней с силой водить туда-сюда, как бы сдерживая что-то, что может из нее хлынуть, гладить уже со страстью, а не просто задевая кожу, и она будет топорщиться льняной тканью и на этих складках, на этих волнах поперечности рука также страстно останавливается, замирает, удерживая, большой палец, крадучись к шее, уже растирает миндалины, мерно, нарастая. Лицо его приближается, но не так, щекой, как может быть при дружеском участии.
Collapse )
на полянке

(no subject)

Бороться с депрессией я решила проверенным способом. Женским. Надеть красивое.
Из закромов была извлечена сиреневая, в диагональную клетку юбка. Юбка была в меру древняя, проверенная – в смысле хорошо сидящая. Примерка прошла убедительно: особа в отражении неожиданно просветлела.
Юбка лежала и ждала. Парадно. Торжественно. Распрямившись. Сиреневый лоскуток на белом. Пока хозяйка металась, допивала кофе и бросала в сумку, как в баскетбольную корзину – кошелек, пудру, диктофон.
Дождалась. Утюг, сдуру раскаленный до фазы льна, страшно зашипел, соприкоснувшись с лоскутком, и вот – уже зачернел, побежал, расширяя обугленную диафрагму, кругляшок ожога. Насквозь. Огромная дыра.
Поразительно, что человек, который вступает в конфликт с любой одеждой (кроме джинсов), берется что-то в этой самой одежде понимать. Вот звонит редактор и спрашивает: где колонка?
Да напишу я колонку! Про сгоревшую юбку напишу.
Покупка зеленого пиджака «Прада» с рукавом три четверти, который оказался вовсе не элегантным напоминанием о Джеки, а просто изделием на девушку с ростом 160 см. Пуховик Levis, на поверку детский: его я могла застегнуть только на голое тело. Выход на каблуках и неизменно возвращение без них. (Так однажды в течение недели были куплены три пары новой обуви – причем, одинакового зефирно-розового цвета, от забывчивости). Коллекция невостребованных вечерних платьев, предназначенных для какой-то другой девушки, плод психического припадка. Отвешенная на кронштейн рубашка с жемчужными бусинами-пуговицами на нитяных пуповинках, дома оборачивается близняшкой с другим размером: но я все равно в ней хожу. От резкого вдоха пуговицы не отрываются, а расходятся одна за другой, вполне кинематографично. Однажды на интервью у важного чиновника, когда я после внезапного отрыва пуговиц от ткани, уже приводила их в лад, непринужденно продолжая беседу, секретарша парадно внесла кофе. И, смущенно торопясь, вынесла.
Провожать меня сбежался весь офис. До этого у чиновника была репутация с другой ориентацией.
Так что тем для колонок – не занимать.
  • Current Music
    T-Rex -- Dreamy Lady
на полянке

(no subject)

а если толком разобраться, откуда эта зелень берется и почему пол дороги уже заслонились от глаза? и мы выходим во двор и глядим пристально в каждую развернутую почку, из которой выплелись и распростались словно политые сиропом ленточки. так мы пристально осматриваем все деревья, нет, только те, что видны из нашего окна, и так ни к какому выводу и не приходим, как эта всполохнувшаяся бахрома частичек может застилать нам целую большую асфальтовую дорогу. пока дворничиха не отгоняет нас от побеленных стволов и, вздыхая, мы возращаемся к окну и досадуем, что от дороги остались только зернистые серые дырочки в салатном посверкивающем облаке.
  • Current Music
    I.M. -- Prowler
на полянке

Щека

Пойти в гастроном через старую свою школу, на обратном пути обнаружить, что с центрального входа калитка забора нынче запирается на замок, перемахнуть через забор – перемахнуть легко сказано – кряхтя и придерживая авоську с кефиром и творогом, перелезть. И вспомнить, как делал ты это раньше – легко – в седьмом, в частности, классе – и как здесь, на умасленном солнцем школьном дворе, среди полых стержней физкультурных труб получил впервые по морде.
Видеть каждый день его извилисто загребающую ногой, как гоняют волну мимы, изображая ходьбу на месте, манеру передвигаться, видеть светлый хохолок челки надо лбом, презрительное сплевывание в школьных коридорах, остренькие черты лица мальчика, который сильно выше тебя и к тому же уже в восьмом, чувствовать особый прилив сил, когда разгоняешься издалека, еще от кабинета английского и бросаешься в таран, чтобы на повороте в новый корпус, когда он идет из столовки сильно пнуть его в живот – после того, как девчонки на углу предупредительно крикнут, идет, идет! – и, пища от восторга извернуться и убежать, не успев получить по заднице ногой, как иногда бывает. Ухватить на бегу полученную вдогонку телеграмму – малая, ну получишь! – и бежать с тарахтящим сердцем на урок, где сидеть с плывущими перед глазами теоремами.
Вечерами, засыпая, передвигать во рту, как карамельку имя, не поддающееся даже на письме, а не в разговорах -- помнишь, как рассказываю тебе эту историю вчера, летом, раньше, в дворике Колпачного под пиво и твой фингал, скрытый очками в красной оправе – имя, оставшееся, как этот хохолок и манера ходить, не сразу опуская носок, не поддающееся трансформации, как это обычно я люблю – настоящее, словом, имя: Тимур Арбузов. Эти два урчащих, утробных, трубящих ру-ру вечерами сообщают телу горячечную, фантастическую вибрацию несбыточного, когда – ну так впервые думаешь, что хорошо было бы не лупасить друг друга, а, к примеру, сходить в соседский кинотеатр с жатвами и колосьями на фасаде и, затарившись мороженым, замереть, каждому в пределах своего кресла, замереть рядом все-таки – назло классу, точнее, мальчишкам – пока на лице мелькает калейдоскоп индийского фильма.
Collapse )
  • Current Music
    Uriah Heep -- Bird of Prey
на полянке

Понарошку

На днях встретила свою подругу детства (и шире – жизни): Еську. С Еськой (разница в месяц) мы были знакомы с первого месяца моей жизни. Бодро шли в один класс: она с гофрированным пышным бантом-вертолетом, я – с прибитой, увядшей, съехавшей на бок тряпицей. И всю жизнь мы теперь идем в один класс: летим на бантах, нам хорошо, и мы понимаем друг друга, как близнецы, родившиеся у разных матерей.

Еська, инструктор пафосного фитнесс-клуба, похожая на подростка верста, заплетенная косичками-дракончиками (такие, образующие борозды в голове, отчего становятся похожими на трицератопсов), шла, как всегда радостная (что взять с йогини), засматриваясь на верхушки сталинок. За руку с ней брел не менее витальный специалист по фен-шую Виталик. От встречи с такими неспешными и радостными людьми с меня сбило спесь рабочего ритма (исчез из памяти малоприятный разговор за обедом о внутрикорпоративных делах внутри одного викли) и я, образовав с ними тройку взявшихся за руки, поплыла, тоже вникая в устройство корон и колонн. Сначала мы очутились в магазине среди штор и гардин, где купили Еське тесьмы, а мне зачем-то брошь – железный цветочек во внезапно нежных жемчужинах – и очутились в ирландском пабе, где к недоумению бармена эти просветленные заказали по бадейке зеленого чая и уселись в свои лотосы. Пить пиво напротив этих чудесных физий было невтемно.

И тогда Еська рассказала Виталику историю о нас, которую и я, признаться, подзабыла. Подзабыла главную в ней метафору. Однажды у нас с Еськой появилась игрушечная плита и к ней всякие кастрюлечки, тарелочки. В песочнице Еська развела кухню: сейчас, Сашка, я буду варить тебе гречневую кашу. Я изготовилась и ждала. Зачерпнув песка с мелкими камушками в кастрюлю, Еська со взрослой сосредоточенностью помешивала, пока это, условно говоря, варилось. Потом зафигачила кашу на тарелку и поставила передо мной. Я, привыкнув свято верить Еське во всем, не долго думая, запихнула все это в рот и стала задумчиво жевать. Спасла меня от поедания минералов (а то вдруг бы я превратилась в маркесовскую героиню) моя бабушка, которая заставила исторгнуть псевдокашу изо рта, отругала выдумщицу и утащила меня домой полоскать рот.

--Все потому -- подвела итог Еська, -- что ты не ходила в детский сад и не знала слова ПО-НА-РО-ШКУ! А я тебя предупреждала – варим кашу понарошку.

Я и сейчас не знаю этого слова. Поэтому часто сижу со ртом, полным песка, ворочая ворсистым, шелестящим месивом, распознавая языком – гладкую галечку, наждачную щебенку, бритвенный кремень. После оказывается: озверевшая от недоверия, сижу на пляже, заваленном гречневой кашей – свежей, разваренной, с озерцами подтаявшего масла, ароматным дымком. И с остервенением швыряю комья каши в океан. Несмотря на сосущий, выматывающий, сухой голод, надменно наблюдаю, как питательные снежки навсегда проваливаются в сумрачную воду. Чавкая гриндерами по проваливающейся аппетитной поверхности, чертыхаясь и кому-то невидимому грозя – меня не проведешь, понял? – ухожу и, устанавливая запретительную ржавую табличку, закрываю пляж навсегда.

Грозовой горизонт с недоумением смотрит в лицо человека, который не знает слова понарошку. Тем, у кого есть игрушечная кастрюлька, стоит это учитывать. Тем, кто может спасти меня от голода – тем более.