саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Category:

сколько хочешь для Джун

Мы с Джун сидим на веранде, болтаем даже ногами, как для такого серьезного разговора. Когда я говорю, я стараюсь не смотреть на Джун, раскатывая скрученный язычок табачной пачки словно тесто. Разглаживая серебристые ребрышки заломов. И снова завинчивая в трубочку. Выстраивая городок хлебных крошек возле пустой прозрачной чашки. Притрагиваясь к давно холодному блинчику – движением клинически бесстрастным, совершенно не собираясь есть, просто констатируя его гибель. Я немного стесняюсь объяснить Джун, что же есть на самом деле. Потому что мне как бы неудобно. Неудобно -- как ребенку сказать родителям, что он вообще-то мечтал о кораблике с литыми фигурками крошечных матросов, с волшебно вздутыми навсегда, в одну сторону, по ветру парусами, с лакированным кругляшком штурвала, когда ему педагогично втюхивают на день рождения развивающий конструктор, который никогда не собрать. Потому что скучно. Мысленно пряча конструктор в пыль, под диван, навсегда, я гипнотизирую Джун вежливостью детского обмана. Но в итоге все же признаюсь, что конструктор мне как-то не нужен. Ну не нужен. Что я слегка, как бы сказать, обморожена.

О кораблике, правда, ни слова. Кораблик, надо сказать, тоже обморожен – сосульки на игрушечных реях – и отправлен в кладовую о-чем-никогда-не-вспоминать.

Она начинает плакать. Она очень красивая, Джун. Окно набрасывает молочную сетку света – через клеточки веранды -- на ее лицо, она плавит окно дрожащим овалом. Вдоль губ от плача намечается ежевичная линия, губы становятся скульптурно пухлыми от вздрагиваний – такими, каким выглядят губы у дев микеланджеловских надгробий, карандашно переведенные превосходным рисовальщиком.

Когда говорит Джун, она еще больше проваливается, утопает в мягких и глубоких тонах своего голоса, стараясь сделать еще нежнее и бархатнее добрые слова. Когда Джун говорит резко, она будто полирует на точиле острие самых острых слов, окружая искрами женской нервности. Это такая педагогика. Джун взрослая. И еще расстановка сил, словно мы знакомы с детства и некоторая разница в возрасте – которую, знакомясь в зрелые годы, презрительно снимаешь, как наклейку с яблока -- так укрепилась, что ее не сбить легким щелчком шутки.
Джун вытирает полные, круглые слезы и вздыхает:
--Я причинила тебе зло и теперь придется иметь дело с этим. И все же ты ребенок и не хочешь становится взрослым. Брать на себя ответственность, делить ее. А я не хочу, чтобы ты становилась взрослой из-за меня.

Я еще немного вожусь с крошкой, пока она не рассыпается в невидимую пыльцу. Поднимаю глаза на Джун и говорю ей: Джун, я люблю узоры печенья на твоем свитере, прядь, морским коньком выползшую из-под плоской заколки, сиреневые глаза, которые любая иридодиагностика признает глазами ангела, твое лицо – оно, знаешь, вчера так светилось от любви, смачивая сухую определенность черт и превращая в волшебную, влажную размытость. Это так нужно, чтобы просто светилось твое лицо.

Какой на хрен кораблик. Какой на хрен конструктор. Я буду сидеть с тобой, Джун, и болтать ногами. Сколько захочешь. Но не сколько захочу я. Твое сколько раньше закончится. Вот какая печаль. Говорю я мысленно.
Вслух я говорю ей:
--Джун, все будет хорошо.

Джун верит мне как ребенку, только что признавшемуся в обмане.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments