саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:

Сверток


В тот день все попутал дождь. Сыроватость, подмокшесть дня была очевидной, но, собравшись с силами, я пошла туда. Я пошла в клуб, чтобы съесть свой законный салат с моцареллой и еще что-то в этом духе, выпить три чашки кофе и выкурить десять сигарет.
В клубе я спустилась по винтовой лестнице вниз, где работали вентиляторы, было сыро, но хотя бы сквозь голову не бился припадочным метеоритным потоком этот невыносимый острый дождь. Внизу было как-то славно: раньше это была бойлерная -- толстые кишки труб, красная пожарная краска на стенах. Два идиота за столиком рядом собирались заказать гаспаччо, предполагая, что это пицца. Они дружно посмотрели на меня, когда я закашлялась, представив: фирменное блюдо – суп с помидорами -- посреди кровоточащего интерьера. Посмотрели с чувством -- словно я и была гаспаччо.
В этот зал редко кто заходил – за исключением парочки идиотов и меня. Никакой жизни, зато много свободного воздуха для курения. Официантка, зная меня, приняла заказ с недоверием.
--Пить не будете?
--Только не сегодня. Сегодня – неподходящий день.
Разве что сто пятьдесят водки. И все. И чай. После. И еще картошку с грибами. Не надо моцареллы. И соленья. На закуску.
В сердце что-то забилось жадненьким ожиданием. Иначе к чему водка? И соленья?
Что-то приключилось, потому что вместе с картошкой и грибами, с графином и двумя порциями чего-то дымящегося, чего я не заказывала, официантка притащила и целую толпу полупьяных громких студентов, пару темных типов бурдючного телосложения, В зале стало слишком людно, накурено и буйно. Девица с голой спиной терзала бурито, елозя его в сметанообразном соусе и затем отправляя в свое худощавое тело безо всякого омерзения. Казалось бы, день, подточенный, трухлявый, разъеденный дождем, окончательно прогнил от неоправданного ужина.
И вдруг он подсел ко мне. Поцеловал в щеку, из чего следовало – приятель.
--Хорошо, что застал тебя. Прости, опоздал.
Тоненькие девичьи ручки, крохотный детский подбородок, неясные впадины под глазами, воротник плаща по-гангстерски поднят.
--Ну как ты, надеюсь без ночных опытов, глаза береги, после того случая не нужно самой лезть в бутылку. Точнее, в… ну ты поняла. Вот принес тебе это, -- и сунул мне какой-то сверток. – Спрячь, тут не смотри, мало ли что.
--Мне, пожалуй, тоже, что у девушки, -- официантка с пониманием приняла заказ. – Завтра святой день, грех не выпить. Ты готова?
Еще с утра я не была готова к такой встрече: скучная работа в конторе, бумажки, пониженное давление, дождь размыл песчаную дорожку в парке, выводящую к троллейбусу. Скука и уныние прохлады в те дни, когда хочется солнца. Но сейчас после водки во мне что-то дернулось. Зачем-то я сказала:
--Ну…
--Ты что, так и не подготовилась? – расстроился тип. -- Я же говорил тебе: как в буддизме здесь важна не техника, а правильная концентрация.
Ни на секунду не размышляя о том, что собираюсь сказать – а следовало бы проявлять хотя бы какую-то осторожность и благоразумие, я сквозь зубы процедила:
--Если бы все было так легко…
--Прав был Антон, прав, тысячу раз. Ты еще не готова. Я заберу, пожалуй…
--Нет! -- закричала я, и наши руки встретились на поверхности свертка.
--Милая, нельзя так нервничать. Еще по сто водки. Послушай, -- сказал он, и почти прижался к моей щеке. – Ты только не волнуйся, это же просто, помнишь мы все с тобой повторяли. Ну, вспоминай, вспоминай, детка, хочешь, поедем к тебе?
Я представила себя, незнакомца и сверток в пустоте моей квартиры. И ведь никто сегодня не должен прийти, как это бывает по вечерам. Сашки-Данилы-Маруси-Ильи. Никто не позвонит, я буду стоять и смотреть на эти торопливые ручки, разворачивающие сверток, вдыхать этот легкий запах свежести от плаща, взмокшего каплями, вглядываться в странное это лицо – молодое и как бы жалостливо старое, в эти непонятно откуда выныривающие в улыбке белые зубы, в прищуренные с пристальным прицельным вниманием глаза. Сможешь ли ты? Он чего-то ждал от меня, этот человек. Не могла ли я видеть его раньше? Нет, не могла, я бы запомнила, я бы узнала.
Хотя иногда от дождя все так плывет, сосуды переплетаются в голове, образуя замысловатые узоры, арабески путаницы.
--Ко мне?
Зачем-то я кивнула. Плевать. Сверток исчез в его рюкзаке, шуршание плаща усилилось ближе к выходу. Закрылась железная как в подлодке дверь клуба, на улице скрещивались потоки воды. Было нестрашно. Дождь угрожал, запугивал. Но я была тверда.
--В машину садись, быстрей, промокнешь!
Черная машина мчала в сторону юго-запада, уже поздновато: водка загоняла, забрасывала меня десантом за надвигающиеся огоньки улиц. В принципе, это называется, вертолеты. И я еще не знала, куда приедем. В карманах дождевика нашла ириску и жевала ее, чтобы унять опрокидывание головы назад. Жевала, пока не приехали. Старую такую ириску, прошлогоднюю.
Посередине комнаты мы стояли минут десять. Он смотрел на меня с вниманием.
--Что-то у тебя с глазами? Опять взялась за старое? Нужно из твоей квартиры все вывезти. Вот мне наука, научил на свою голову.
--Нет, это только водка. Зрачки расширены?
--Не прикидывайся дурочкой!
Он сказал это выразительно, видимо, я немного ошиблась, но не могла понять, в чем.
--Твои глаза нам еще понадобятся, ты и так ни хрена не видишь. Сами разберемся. Одно неловкое движение. Конечно, пальцы у тебя тонкие, но есть в конце концов приспособления, ты же не машина! И риск, риск!
Он зашагал по комнате, отмеряя, сколько можно влево и вправо – я считала – десять шагов туда и обратно. Комната была большая, видимо.
Потом подошел и поцеловал меня в губы. Я не ожидала, думала, поцелуй выдаст меня: не зная, облизывать его губы или прятать язык? Трогать ли зубы? Коснуться ли внутренней стороны щеки? Все это тонкая опознавательная система, на всякий случай останусь немного холодной, это скроет.
Сошло. Я боялась, но откуда-то знала, что вряд ли ему понадобится мое тело, вялое, белое тельце, неужели и оно могло быть узнанным и тем самым? Возможно ли это? Вообще-то, хотелось лечь спать в джинсах и рубашке. Как в те времена, когда, выдерживая нестерпимые атакующие прикосновения своего пятидесятилетнего дяди, я, двенадцатилетняя, в жару спала в многослойной капусте всей имеющейся в арсенале каникулярной путницы одежде. Чтобы ночью, прокравшись, он обнаружил непроходимые заросли тряпиц и не смог расторопно изувечить меня, сонную. Такова была стратегия моей сонной бдительности. Но незнакомец был нежен и тих.
--Хочешь, лягу на кухне? Повторим или с утра?
--Я все помню.
--Улица Герцена. Твой любимый садик, села-посидела. И все. Ничего страшного. Ты студентка, русоволосая, русская. Не может быть никаких вариантов. Нажала и – пошла. Все.
--Я помню все, не стоит повторять.
--Уж я повторю. Позволь, для твоей же безопасности. Ладно, давай я тебя раздену.
Стало жарко, но не стыдно и не страшно. Как-то равнодушно. Тело действительно валилось вбок – то ли от водки, то ли от дождя. Скорее, от сна. Он аккуратно снял с меня всю одежду и надел черную ночную рубашку, из шелка.
То, что было потом, было как-то грустно: мне все время хотелось плакать. Плакать от того, как трогательно было это тонкое тело со светящимся венозным каркасом, пригвожденным изнутри к прозрачной коже темными кнопками родинок. Плакать хотелось оттого, что человек этот, неизвестный и странный, был таким родным и близким – ни капли желания, ничего от вожделения, ни слова о любви – был таким созвучным мне. И мысль о том, что встретились мы – они -- случайно и, очевидно, единожды, не оставляла меня ни на минуту.
Утром он был серьезным. Он сидел в кресле напротив, в плаще. Сидел, опустив подбородок на грудь, дремал, когда я хотела на цыпочках…
--Ты права, пора. Отвезти тебя домой? Нет, завтракать где будешь? Отлично, но я оставлю тебя. Сама справишься? Время – четырнадцать ноль-ноль. Скамейка, садик, ну ты поняла. И безо всякой долбаной самодеятельности.
Уходил, такой легкий, чужой, руки мерзли, прятались в карманах, нерешительно выхватывались – ко мне, верно, дождь, рукопожатие в такие дни всегда греет -- и снова исчезали. Описав, как волшебник, дугу в воздухе – прощай! – он растворился в арке перед булочной. Его серые глаза испытующе посмотрели на меня: сможешь? Конечно, смогу, иди, да смогу я.
Хотя мне и на работу нужно, в контору, к бумажкам своим сизым, к форменным бланкам, к трещанию факсов. Он шел, а складки плаща его шуршали божественной тафтой, бьющиеся живые крылья. Крылья или тафта, или это вообще был тефрил с домашним названием плащевка? Не узнать больше никогда.
В булочной, напившись вдоволь чаю с ватрушками, я зашла в туалет. Заперлась. Сверток зашуршал оберточной бумагой: там лежал старенький радиоприемник с одной кнопочкой.
Оставалось одно – пойти на Герцена. До двух было времени – вагон и маленькая тележка. Только что-то случилось со зрением: все плыло и утраивалось. В кармане собственного пиджака нашла круглые очочки. Надела, подходят. Я заказала еще чаю. И булочку с клюквой.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments