саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Category:

Соня "Херманиса"

Смотрела второй раз и точно с другой точки. В первый раз мне было видно, как Соня делает торт. Видно было его облитый шоколадом торец. А в этом ракурсе справа только было видно, какие движения делает актер Гундар Аболиньш (Соню играет крупный мужчина): как тремя кружками выдавливает кремовую розочку, как словно симфоническим оркестром дирижируя, посыпает шоколадом. Та же история с курицей -- было видно, как страстно она сыплет, натирает, массирует тушку. Эта страсть в дуре Соне, трогательной милой несчастливой женщине, и играет актер.

Мне было видно на этот раз другое в этом спектакле: актерские усилия. И работу режиссера с легкостью и глубиной спектакля. Где-то нужна легкость, а где-то глубина. И нужно их равновесие.

Эта история несчастной любви. Дура Соня с лошадиным лицом любит готовить и чужих детей. Компания придурков в далеком, как там у Толстой -- желтеющем или подернутом чем-то там желтым (иногда такая определенность прозы, чеканность ее звучит для театра избыточно, актер все время взвешивает слово, годится оно для театра или нет, вот подернутый желтоватый дымкой далекий тридцатый год -- не годится точно, да и не для чего, между нами, не годится) короче, в далеком, ладно уж, тридцатом году решает подшутить над старой девой Соней и начинают писать ей любовные письма от лица несуществующего Николая. Соня, конечно, ведется.

Годы идут, переписка копится, ненависть девицы, которая пишет письма -- тоже. А потом наступает блокада Ленинграда. А любовь-то остается. В бельэтаже громко рыдала женщина. Потом стал сморкаться мужчина в первом ряду. Мужественно смотрел спектакль передо мной актер Акимкин.

Все сходите, еще завтра идет в Филиале Малого театра.

Рассказ переведен в театр просто: рассказчик говорит языком прозы, Соня существует молча, не замечая его присутствия на сцене.

Даже этюдов-то никаких, параллельная жизнь Сони. Сплошной театр мимики и жестов. Приготовление торта и курицы еще разве что.

Соня закуривает папиросу, грезя о далекой любви на другом конце Ленинграда. Прижимается к шкафу. Хватает порошки из аптечки. Пьет из кувшина. Слушает -- ты не только съела цветы. Ее комбинация, торчащая из-под платья, ее бигуди на парике -- все это тоже о человеке. Вот бывают костюмы какие-то, хрень, а здесь это такая деталь, а не костюм даже. Как в прозе -- подметил что-то писатель и верно. Чулки, резинки.

А спектакль гениальный. Правда, говорят, его в Перми раскритиковали. Если это театр, говорили видные театральные деятели, то мы даже не знаем. Тростянецкий говорил, что сапоги в блокадном Ленинграде не так варили. Ну им там виднее, это ж культурная столица. Это я сплетню от критиков в фойе услышала. У них там спектакли-то покруче Херманиса и некоторые из них мы даже видали.

23-24 будет спектакль документальный -- Вечеринка на кладбище. Есть такой поминальный день, когда приносят еду и алкоголь на могилы и начинается. В Латвии и вот в Украине, например, очень развито -- почти как в Бразилии. Херманис делает спектакли из ничего, чем мы тоже пытаемся заниматься. Это сложно, но ужасно интересно.

Сегодня в фойе Саша Вислов спросил меня: ну как продвигается твоя Джоплин?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments