саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:

Любовь друга

Как-то давно – как будто этим давно можно отгородиться, откреститься от себя, неправедного, мы с лучшим другом сильно напились. Расставаться не хотелось, хотя меня ждали дома. Впрочем, с ним мы всегда напивались сильно – друг пил (пьет) как лошадь. Гуляя, мы вели вполне трезвый разговор. Разговор упирался в необходимость продолжить: были куплены еще-водка, колбаса, тостерный хлеб и совершенно в этой ситуации уже не нужный свекольный салат с черносливом. Мы зашли к нему, я села, как всегда в эркере, он напротив. Длинная, невозможная цепь – когда перемалывается в муку, даже в труху зерна прежних событий, любовных злоключений, патетических финалов – разговора привела к детям. Он, свободный, демонстративно свободный человек неожиданно признался, что хочет детей. Не романтически, а вполне жестко, рационально объяснив почему. И спросил меня. Растерянная, несобранная – ну как здесь можно собраться в этой теме – я что-то лепетала, вспоминала, пытаясь собрать в укропные пучки гипотетические, отдающие нереальностью, неприложимостью к предмету соображения. Не найдя ничего путного, как снова вернуться к историям, я вспоминала что-то сюжетно округлое, что всегда свернутая модель жизни, и себя в ней, и, натолкнувшись внезапно на острый нерастворенный камень прошлого, пережив это столкновение словно наяву – всегда незащищен, когда не по своей воли бредешь вброд, против течения жизни, обнаруживая там то, с чем и прежде не мог справиться – безоружно, наотмашь заплакала. Безуспешно запивала слезы отверткой, сквозь эту пелену осознавая скорее, чем видя – лицо друга напротив, непривычно несочувствующее, жесткое, далекое, плывущее поверх колбасы и нетронутой урны с салатом, и вся эта поза отключенности – откинувшись на стул, он просвечивал больное во мне, шарил неизвестным мне до того резко включенным прожектором. Потом вдруг спохватившись – или, как потом задним умом понимаешь, неслучайно спохватившись, пересел на кушетку в эркер.
--Ну что ты, железная, суровая моя, что ты раскисла, как ребенок… -- и стал гладить рукой по щеке, как трогают, когда не боятся. Не боятся доверчивой близости. Не боятся, что щека – чужая все-таки физически щека, которую хоть и видишь миллион лет, но не знаешь, как она поведет себя: какой процент будет в ней гладкости на ощупь, какой градус тепла. И вот это ощущение первый раз щеки: она как-то смешливо дает задний ход, если по ней с силой водить туда-сюда, как бы сдерживая что-то, что может из нее хлынуть, гладить уже со страстью, а не просто задевая кожу, и она будет топорщиться льняной тканью и на этих складках, на этих волнах поперечности рука также страстно останавливается, замирает, удерживая, большой палец, крадучись к шее, уже растирает миндалины, мерно, нарастая. Лицо его приближается, но не так, щекой, как может быть при дружеском участии.
Лицо приближается в угрожающей траектории, диагонально скроенное, разрезая воздух, так что от него остается только краешки присобаченных к раме шторок, к губам – и первая мысль, что ничего ведь страшного в этом нет, даже как-то понятно, объяснимо -- и чувствуешь неожиданную нежность уже его щек, узость их и впалость, которую никогда в нем не предполагал, и вот уже странный вкус первого соприкосновения, первичного даже, пробы, шлепки губ – тонкие, немного змеистые его губы отдают мягкостью пастилы, которую невозможно было бы представить, даже если бы задался этой целью раньше, на досуге. И вот эти первые поцелуи – нащупывающие, выжидательные, опасливые, как разведчики, только прокладывающие путь, даже не путь, а тонкий кабель, прихорашивая его землей. Камуфлирующие, скрадывающие поцелуи. Они, накрапывая, уже через несколько минут перейдут в оглушительные, нахрапом, раздирающие, будто в горло вставляют какую-то железную воронку и льют помимо воли горячее литрами. И, прерываясь, глядим друг на друга новыми, опьяненными уже (по-другому, не путать) глазами, но уже протянут свившийся канатик смерча: с горизонта он стремительно надвигается на пляж.
И сейчас осознаю это ощущение – офигения от себя самой, одеревенения, нащупывания в кармане нравственности что ли, здравого смысла, совести, всего, за что можно было бы зацепиться и сказать, как в американских фильмах «извини, я не могу», но карман звонко пуст. Задор, увлекающий, как детей, что играючись, падают с дивана в обнимку.
Упали с кушетки на пол, причем – ладно, часть одежды растеряна еще до падения, и наступление перешло на территории, где уже и никакой совести быть не может – инициатива этого скачка уже полностью принадлежала мне. (Знающие здесь могут включить бессовестную ухмылку, но не смогут, потому как я поставлю предупредительную ограду режима друзей). На полу его лицо, разглаженное, запрокинутое, отчего и улыбка, и детскость, и удовольствие, разливающееся от темной полоски над губой до защипа скул возле уха становятся отчетливее. Раздетое тело, белая кожа предплечий, его руки – которые до этого виделись по-другому: вертели сигарету, мускулисто открывали бутылки, карабкались по строчками ресторанного счета – сильно сжимают мои ребра и проделывают еще черт знает что.
Никогда еще я так много в сексе не говорила – потребность объяснить что ли нелогичность собственного поведения, оправдаться – и что я говорила? Я первая – вдруг, злостно, нежно – произнесла все упавшие с неба люблю. Но было ли это неправдой? Нет, я -- всамделишно, взаправду – детские наречия: по-настоящему – вот -- любила его – не в тот момент, не от опрокинутой тазом для обливаний страсти, а всю жизнь, каплями, пойманными ладонью, холодными горными речками, фонтанной искрометью -- любила, как можно любить друга. Когда ценишь в нем всякое. И особенно наслоившуюся временем, проверенную душевную бесплотную близость. Бесполую, затвердевшую в этой бесполости. И вдруг найти такой странный способ обозначить любовь, как если бы химик принес домой реактивы и стал гонять из них чаи. Как если бы укладчик спеленал рельсу, надел на нее чепчик и уложив в детскую коляску, гулял с ней по району и гремел погремушками. Не то, чтобы противоестественность, но избыточность, ненужность, не-по-назначению-пользование.
А он почти не говорил – словно и сам ждал оправдания, логического объяснения – только на вопрос: зачем ты мучаешь меня (возникший, как и все это, ниоткуда, нематерчатый, ни из чего выросший, стандарт любовной муки, впрыгнувший из другого кинофильма) получил такой же ответ: это ты меня мучаешь.
Потом в тишине комнате, одеваясь – еще отчетливый, подчеркнуто трезвый комментарий по телефону – уже еду домой – длинный коридор до туалета, наталкиваясь на полочки по дороге.
В такси, отвозившем меня домой, возьмет мою руку, руки еще посплетаются, порасставляют нежность по углам костяшек, потянется вроде бы за одним поцелуем, получит множество. И этот таксист, понимающий, улыбающийся не в зеркало, а уже после взгляда в него, и мигающая за спиной гирляндой киосков площадь, и это все на заднем сидении, и его вопрос – а ему расскажешь? -нет, конечно – мое. Понимающий вздох.
И все. Обрыв провода. Стук дверцы.
Здесь могло бы быть моралите, вывод, черта счета. Но как, если я до сих пор не могу рассказать об этом никому? Ни Дитеру, ни Арчи, ни подругам. В переводе теряется. Да и что рассказывать, когда ни его голосом, ни моим уравнение не уравнено результатом. Сказать, что дружба – тоже любовь? Слыша его вежливый голос в трубке, на такую ясность тоже не поворачивается – уже мой вежливый голос.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments