саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:
  • Music:

Щека

Пойти в гастроном через старую свою школу, на обратном пути обнаружить, что с центрального входа калитка забора нынче запирается на замок, перемахнуть через забор – перемахнуть легко сказано – кряхтя и придерживая авоську с кефиром и творогом, перелезть. И вспомнить, как делал ты это раньше – легко – в седьмом, в частности, классе – и как здесь, на умасленном солнцем школьном дворе, среди полых стержней физкультурных труб получил впервые по морде.
Видеть каждый день его извилисто загребающую ногой, как гоняют волну мимы, изображая ходьбу на месте, манеру передвигаться, видеть светлый хохолок челки надо лбом, презрительное сплевывание в школьных коридорах, остренькие черты лица мальчика, который сильно выше тебя и к тому же уже в восьмом, чувствовать особый прилив сил, когда разгоняешься издалека, еще от кабинета английского и бросаешься в таран, чтобы на повороте в новый корпус, когда он идет из столовки сильно пнуть его в живот – после того, как девчонки на углу предупредительно крикнут, идет, идет! – и, пища от восторга извернуться и убежать, не успев получить по заднице ногой, как иногда бывает. Ухватить на бегу полученную вдогонку телеграмму – малая, ну получишь! – и бежать с тарахтящим сердцем на урок, где сидеть с плывущими перед глазами теоремами.
Вечерами, засыпая, передвигать во рту, как карамельку имя, не поддающееся даже на письме, а не в разговорах -- помнишь, как рассказываю тебе эту историю вчера, летом, раньше, в дворике Колпачного под пиво и твой фингал, скрытый очками в красной оправе – имя, оставшееся, как этот хохолок и манера ходить, не сразу опуская носок, не поддающееся трансформации, как это обычно я люблю – настоящее, словом, имя: Тимур Арбузов. Эти два урчащих, утробных, трубящих ру-ру вечерами сообщают телу горячечную, фантастическую вибрацию несбыточного, когда – ну так впервые думаешь, что хорошо было бы не лупасить друг друга, а, к примеру, сходить в соседский кинотеатр с жатвами и колосьями на фасаде и, затарившись мороженым, замереть, каждому в пределах своего кресла, замереть рядом все-таки – назло классу, точнее, мальчишкам – пока на лице мелькает калейдоскоп индийского фильма.
Но утром бежать в раздевалку, сбрасывать его бежевенькую куртку, обрывать с нее на хрен петельку, топтать ногами и запихивать в мусорное ведро по соседству. Однажды быть застигнутой на месте преступления и совершить суматошные пробеги по раздевалке, как мячик в ручной игре, который бросают пружинкой вверх, по лабиринту в надежде достичь выигрышного желобка, не знаю, чувствовали вы что-то подобное тому, когда девочка седьмого класса бегает от восьмиклассника, цепляясь за куртки, долю секунды выжидая, за каким углом появится хохолок и, в азартной панике елозя ногами на каждом вираже, пытается прорваться к выходу. Никогда не быть пойманной там, хотя странно – и бегал он лучше, и злость должна была сообщать ускорение – но вот восторг, прорываться к выходу в столовку, услышать за собой вечное «малая, убью!».
В кабинете трудов, когда становится ясно, что живой после уроков не уйти – заговор у парадного входа, Тима и мои одноклассники, его банда, называвшаяся по райончику «Сетка» (окруженная сеткой волейбольная площадка) собираются положить этому край – прилаживаться к прыжку с первого, но все же высокого из-за цоколя, этажа, заправлять складчатую юбку в джинсы, которые, конечно, всегда надеты под, и бежать под улюлюканье, впрочем, дружелюбного ко мне шпиона Калнинша, приставленного к этой части территории. Дома есть котлету с неповторимым чувством.
Приносить домой дневник с рассерженными красненькими посланиями маме – вылила компот в тарелку Т. Арбузова, засунула шапку Т. Арбузова в бачок женского туалета, изрезала сумку Т. Арбузова (ввалиться в физкультурную раздевалку и на его дерматиновой толстокожей сумке оставить знак зорро – «Арбуз – дурак»).
Но и на этом не успокоиться. Оклеить все низкорослые, зарифмованные, как буханки ржаного на подносе, дома в районе Сетки объявлениями с его телефоном: «Разыскивается пропавший бульдог по кличке Тима, особые приметы – растопыренные уши, запах изо рта, кривые ножки». Вечерами из засады – квартиры Наташки, которая живет в соседнем с ним подъезде, на первом этаже – наблюдать, как матерясь, Тима срывает со столбов и краснокирпичной «мусорки» (на самом деле одноэтажная платформа заброшенного здания с трубой и крышей, напоминающая крейсер, но возле него стояли контейнеры и место значилось как мусорка).
Звонить вечерами по этому телефону, рядом разгоряченная затеей Наташка, и, давясь со смеху, (конечно, если подойдет не мама) грубым голосом спрашивать: это квартира Зайчиковых? Нет? А почему из трубки уши торчат? И бухать трубкой о телефон, пока он не успел проорать проклятие, чтобы потом корчиться на ковре, пытаться встать и валиться на бок, выдыхая последние низовые охо-хо, когда уже с потрескиванием от затяжного смеха пропадает голос.
Не попадаться на глаза сетчатой своре – розовощекий, дружелюбный как щен Калыч не в счет, а вот Руденко и Митрофаныч опасны, могут ухватить в замок руки и послать за ним, пока стоишь беспомощный. Всегда ходить с Наташкой, чтобы она в случае чего вешалась на шею и царапалась, давая возможность мне выскользнуть.
Весной, когда физра проходит во дворе, смотреть во все глаза, как легко прыгает в длину, зарывая в рыхлый песок кеды, как сдвигаются и расходятся обратно лопатки под белой майкой. Отворачиваться, адресуя растянувшуюся безо всякого разрешения улыбку слепому филину школы.
В первую теплынь открыть сезон серенад. Верх сноровки – выбежать из Наташкиного подъезда, вскарабкаться по бакам на крышу мусорки, стать ровно под его балконом, взять поданную Наташкой гитару и огласить район дребезжащим воплем: видишь, солнце над лесом, только не для меня, ведь без дурака-Арбуза не прожить мне и дня-я-я! Или на все лады проорать частушечное: Арбуз-подлый трус-голова-как-Леопольд! В случае опасности прыгать прямо с крыши, больно упираться от спешки недорасчета коленями в зернистость асфальта (вечно продранные джинсы), успевать зарыться на крутом вираже в подъезд и лихорадочно закрыть дверь на все замки. И счастливо пить чай под проклятия Арбуза, Руденко и Метрика, в безопасном отдалении от их сующихся сквозь железную паутину решетки рук – первый этаж, открытая для воздуха рама – а ну-ка подойди сюда, малая, на секундочку подойди, я тебе покажу! Пока Наташкина мама не выйдет сказать: а ну, Тимур и его команда, марш отсюда!
Впрочем, однажды трубадуру быть облитым водой. Под дурной перебор капроновых струн не спохватиться и стоять, пока на тебя – из эмалированного таза брошенная широкой сетью – оседает сияющими каплями по бокам, тяжестью холода в середине туча воды.
После этого сделать что-то особо пакостное. Взять дома шило – кривая и обугленная от прокаливания игла, вросшая в деревянный обрубок – подкрасться со спины и, пока он в кружке с самоуверенностью заводилы болтает, и в коричневый форменный зад кольнуть. После чего пришпарить через две ступеньки в убежище женского туалета, где отсиживаться пять минут после звонка.
Получить официальное приглашение на дуэль. Руденко от серьезности поручения холоден: по отсутствию обычной сопроводительной брани и традиционного поджопника осознать: дело плохо. Дома охать, бродить по дому в поисках неизвестно чего. Надеть мамин старый свитер – грубошерстный, с горлом, грязно-голубой – кажется, он как раз для таких дел. Пойти на консультацию к Мишке с тринадцатого этажа, брату подружки – он старше на целый пять лет – получить от него на руки заклинание. Ужасающий трехэтажный мат, от величия которого замирает даже торопливое тиканье в ребрах. Выучить и зазубрить. (Сейчас-то со смехом понимаю, что неземная литературщина, школьный фольклор, маньеризм, думаю, что у Плуцера такого даже в закромах нет – штучный товар).
Придти на школьный двор вовремя. Перепуганную Наташку усадить на жердочки труб вместе с сетчатыми, тоже прибитыми тяжестью расправы. Увидеть, что Тима стоит в отглаженной рубашке, бледный и вовсе не яростный, а даже растерянный. И какой-то ветер носится под двору, раскачивая положенный возле труб мяч. И сгущенная, кажется, только в этой местности серость, вроде той дребезжащей, висячей иголками мглы, которая выпадает при затмениях. Выйти навстречу друг другу, хрустя серым с галечкой песком, услышать призыв разобраться, вполне миролюбивый, но не уняться, а громко выкрикнуть – бравурно, бахвально, не справляясь с дрожью – страшное ругательство. Увидеть, как сереет в такт мгле лицо Тимы, осознать непоправимость, невозможность перевести стрелки на секунду назад, когда еще можно было бы сказать друг другу что-то другое – пусть даже седьмой класс, восьмой класс -- в ту же секунду почувствовать, как обожженно сворачивается от удара скула. Еще до этого отчетливо видеть, как снизу идет рука (это потом уже знать, что пощечина-то дается с горизонтальным, плохоньким замахом, потому что же понятно – женщина, господи, баба) – идет, собранная уже в кулак и откидывает твое лицо в сторону и вверх, как бывает, когда мужик бьет мужика и не иначе, качнуться от удара, но не упасть. И не заплакать. Хотя очень хочется. От несправедливости, точнее, непонятости и поэтому несправедливости. Увидеть замешательство на его лицо и недоуменный взгляд на собственную руку и еще какое-то движение ко мне, такое на полшажка. Уйти, забрав Наташку, и потом самозабвенно плакать под темнотой ивы, в соседнем дворе.
Потом перевестись в другую школу, с литературным, как водится, уклоном, но не поэтому вовсе, а потому что мама. Обзавестись другими друзьями и даже парнями, жить уже совершенно иначе, только иногда ходить в гастроном через школу.
И когда шестнадцать, вдруг встретить случайно. Увидеть расползшуюся махину плеч, приятную округленность черт. «Может, как-нибудь погуляем на районе?» -- услышать и не поверить. Скрученные трубочкой киношные билетики из тех вечерних замыслов представить. И даже как-то по-взрослому поговорить – кто куда переехал, перевелся, как покрасили волейбольную площадку -- и даже распознать в его голосе какой-то другой интерес, ощутив внезапно, что и сама сильно переменилась: вытянулась, ощутив вместо нескладности тела внезапную легкость. И какую-то почувствовать другое в себе чувство, властное что ли, будто бы тяжесть чувствования переместилась с носа на корму, с меня на кого-то еще – на него, к примеру. И улыбка бесконтрольно растягивалась уже не от собственного владения предметом, а от того, что ты вдруг – неожиданно для себя – стал чем-то притягательным и волнующим.
А через неделю узнать, что на проспекте, в сотне метров от тихой нашей «сетки» его сбила машина. Что Калыч стоял, запыхавшийся, в дверях перед его мамой и не мог ничего сказать. И потом еще неделю на том месте, где стоит портрет, с Наташкой менять гвоздички в неловко обрезанной пластиковой бутылке.
И всякий раз, влюбившись, хвататься за щеку, за свернутую когда-то скулу, вспоминать с улыбкой: и серенады, и таз, и свое ужасающее заклятие. Ровно за секунду, перед тем, как налететь и замереть перед гвоздичками.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments