саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:
Скрепка в сердце

Теперь-то кажется, что в дворике этом нет ничего необычного. Но стоит мне обернуться на дом напротив и увидеть его глаза - дрожащие, растерянные, с пружинящими мячиками страха - глаза стоящего на карнизе. Обернуться в десять лет назад, навзничь обернуться, в сердце свое заглянуть, запертый темный колодец. Аукнуть и ждать эха. Его голоса ждать, забытых обертонов льда, завернутого в шуршащий войлок московской скороговорки.

Теперь-то я вхожу с туристическим равнодушием, ветреным восторгом созерцателя в сумрак двора, где торчит громадина англиканской церкви, заточенная меж двумя ледоколами-домами, белыми гигантами, опутанными словно случайно мелочевкой лепнин, балюстрад, макулатурой антаблементов, торжественными и ненастоящими, словно торты в витринах домами. Выволокла тело фронтально к зрителю и красуется, словно ящерка на солнце, выпрямив ощетинившийся готический хребет в линейку к башке.

Вижу скрепку антенны на крыше: над лестницей кирпичиков в небо воткнута в купол свернувшаяся калачиком железка. Сигналы принимает, надо полагать, божественные. Нелепость виридоновой зеленой на крыше. Подмигиваю пузощекому ангелу, похожему на провансальского крестьянина. Припаркованная у флигеля бирюзовая "Лада" смешивает все карты пейзажа.

Краснокирпичное аббатство чудом выросло здесь, в нескольких кварталах от такого же красненького, но позначительней, побасовитее: в путанице закоулков, быстрых дворовых пролетов, пироженных башен, скверов с застывшими мусульманскими поэтами и белокаменных космодамианских церковок.

А тогда-то все было не так, тогда-то все было жарко. Помню, громадина нависает, пытаясь вытолкнуть с полянки, где кружит арестантом семнадцатилетняя любовь, красный с подпалинами кирпич лезет жарой под растянутый свитер, а ты все сжимаешь в руке, словно волшебный ключ, бутерброд для него, в уже промасленной бумаге, бутер с сыром и колбасой, на тонком -- не то, что второпях для себя, развороченном ломте с выступающим карнизом корки -- хлебе, и ждешь, ждешь, когда он выбежит на секунду из театра, недовольно зыркнет на тебя - ждешь? - и быстро, отводя глаза в сторону, цепляя облака серой с проржавевшей каймой радужкой, будет жевать, а ты, как-то неловко роняя слова в его карманы, расспрашивать с обморочной, опрокидывающейся нежностью: дали роль, дали? И получать раздраженные оплеухи оставленных без ответа, без возражения вопросов: как дали? Что ты несешь? Как могут сразу - дать? Если не понимаешь, зачем говорить? Ты дура что ли?


Зимой уже, когда было ясно, что так просто не дадут - мало ли студентов, пусть и способных, и что же, всех брать гению - зимой ходили в Эрмитаж, где тоже была надежда получить роль и где работал друг Мишка. И, когда наконец, пожаловалась, что вся наша жизнь проходит в этом почти разрушенном деревянном доме, где даже при сильно натопленной печи в комнатах висит облачками белый парок выдохов, вся наша с тобой жизнь проходит среди уже забитых гильз беломора и еще пустых, прозрачно выпотрошенных и бережно разложенных на столе в ожидании травы, среди засушенных букетов кашки и бумаг с пробитыми навылет ундервудом скобками, отчего стараться скобок не употреблять, наша жизнь проходит в прожженных простынях, за глухими портьерами, среди соскальзывающих в дээспешную голизну кушетки подушек, когда же его починить - да никогда, среди туманного чтения, молчания и яростного ввинчивания друг в друга, бессловесного, мучительного, враждебного, только тогда и ясно, что это любовь, когда за окном ливень и яблоня полощет ветками по стеклу, ты говоришь, что я чудо, а еще так мала и не знаю, что это всего лишь фигура речи, применимая всегда после, а тогда мне кажется, что это настоящее чудо - говорить, что я чудо. (и все эти скудные чудеса остались в том доме, как и завалившиеся за диван и забытые навсегда трусики с клубничкой -- кто найдет их, что скажет?) И когда я пожаловалась, впервые разразившись длинным, упоенным, обиженным синтаксисом, он схватил меня за руку и потащил в город.

Хотя той зимой надо было бы пересидеть - у меня была лишь древняя, стоячая колом каракулевая шуба, в которой я напоминала шагаловскую дворничиху (гулять только по станции) и кожаная куртка, турецкий пэтчворк, красивая и бесполезная. В те минус двадцать пять, еще не добравшись до Каретного, я уже вся была ледяной кубик. А он, в своих двух куртках - кожаной и аляске сверху - только куражился. В театре смотрим "Зангези", а потом к нам подходит невозможно красивая девушка, похожая на Катрин Денев, и я так ей, кажется, и говорю. Но ей моя искренность - по фигу. Она миниатюрная, слаженная, с уложенной челкой и бархатной повязкой и зовут ее, кстати, Кэт. Она сестра его. Осматривает меня - нескладную дылду - и говорит сдержанно, но я чувствую там, на донышке голоса звенящую монетку презрения: так это вы - Варя, так это с вами Данила укрылся на нашей съемной даче, наконец-то познакомимся, мцо-мцо (ненатуральное, через силу). Позже у него в доме (квартира в сталинке на Соколе), в телефонном шепоте расслышать, прокрадываясь в туалет шпионом и страшась столкнуться с его матерью в недрах квартиры, услышать: да, она некрасивая и выше его ростом.

Понять, что это про меня: некрасивая и выше ростом.

Удариться мысленно виском, словно язык о гулкую броню колокола, о собственное одиночество. Все твердило о нелюбви в этой квартире: предрассветный карточный покер без меня, обстряпанный громким мучительным смехом (не обо мне ли, дурочке, смеются? -- вскакивать ежеминутно на циркуль локтя, вслушиваться), столкновения с ночными зеркалами в коридоре, отражавшие словно вырезанное из бумаги резкое лицо под прямой, как итоговая черта челкой, глаза голодные, измученные с въевшейся тушью, потому что страшно есть в этой враждебной компании - Мишка, Кэт, кузен Витольд, актер Гузов -- страшно идти в ванную; пижама Кэт, по-клоунски подпрыгнувшая на мне, утром прошедшаяся с инспекцией по сонному телу бесцеремонная его рука. Нелюбовь.

Он и сказал мне первое в жизни люблю.

Подкравшись из темноты комнаты, сразу после первого раза, пока я плела гирлянды пререканий в телефоне - все хорошо, мама, останусь ночевать у подруги. Подкравшись, надел на шею колючее ожерелье. Я люблю тебя, Барбара. Что это? -- повернувшись прямо в его глаза, стальные, серые, подернутые недомолвками глаза. Бусы из скрепок. Я твоя скрепка, Барбара. Ты бумага - я скрепка. Ты растрепанная, дикая, избыточная. Я спокойный и рациональный. Все срослось у нас, Барбара.

Тогда ведь не знать еще, что когда стопка исписанных листов растет ввысь, любая скрепка неизбежно слетает, как всадник с иноходца. Сначала медленно ползет ползком. Потом в одно мгновение спрыгивает квакушкой и лежит, исковерканная, поодаль. Но бывает впивается в бумагу, до ржавчины, до мазутной черноты, и когда пытаешься освободить непомерно растолстевшую стопку от старинной ее подруги, скрепка капризничает, царапает лист. Остается занозой в разорванной, пошедшей заусенцами бумажной плоти.

В дни весенне-летнего ожидания - вот и бочонок спиленного дуба сменился комфортной скамейкой, кружение по заснеженной полянке и минутные опоздания в стужу (не зверь ведь) - часовым чтением, усиленным тишиной крохотного моего аббатства. Бутерброды - яблоками, выговоры - нежностью, внезапно пришедшей нежностью. По отросшим волосам гладить, со всей серьезностью гладить. Смягчая вопрос: выйдешь за меня, выйдешь? Глупость какая, господи, говорить, пунцовея в такт кирпичу, отворачиваясь. Понимая, что вот так из летнего дня, взбаламученного тополиной взвесью, на тебя сваливается что-то очень важное. Жизнь. И никого - из прохожих. Некого проводить, скрывая захлебнувшийся от радости взгляд, пока он ждет ответа, теребит легкие пальцы.

И получил роль вдобавок. Большущую роль, понимаешь, колоссальнейшую роль. Главную.

В тот день пить Метаксу, курить Ротманс, палить по кофейным банкам во дворе. Целоваться, вываливаясь из гамака.

А потом позвонили. Аноним, ясное дело. Взволнованным женским голосом. Сказали: у Данилы роман с женой режиссера, в театре скандал. Вы как невеста должны знать.

Как невеста собирать вещи. Как невеста выливать дождевую воду с корабликами листьев из жестяной банки у калитки и укладывать на щербатое дно ключ. Как невеста замирать на каждой привычной станционной уключине, оставляя навсегда обласканные глазом крашеные скамейки и продуктовые лавки под отметками Панки, Косино, Фрезер -- ехать к подружке, где раскалываться на тысячи кусочков, распадаться на молекулы и изумленно, краем сознания замечать, что мир все еще существует, хотя бы в виде уютной этой кухни, где из бара возникает коньяк, а после, когда колебания тела затихнут, остановятся, из плиты - сковородка. Картошка с грибами. И самое удивительное, что твое сокрушенное тело, которое, кажется, уже никогда не будет жить, берет и эту картошку ест.

Не думать, что когда-нибудь еще можно будет вернуться сюда. Но после всех бессмысленных звонков, всех остановившихся в проводах тромбов "прости", получить наконец сильно разгоряченную его скороговорку:

--Не бросай трубку! Стою на карнизе, если не приедешь - прыгну! Даю трубку завлиту - она подтвердит.

Не то, чтобы не верить. Все довершит комический бубнеж завлита в трубке - Варенька, милая, приезжайте, уже и психолога вызвали, и пожарных, здесь такое было, все здесь, даже сам…

…боже-боже-боже!

Это было то единственное окно на самой верхатуре дома-ледокола, с избыточностью антаблементов и болтовней архитравов, которое отлично просматривалось с нашей скамейки. Все для зрителя. Невозможно протиснуться между флигелем и церковью, как назло в тот день, проход сплотился по сказочному методу - дерном, чертополохом, буераками, колючей проволокой, противотанковыми ежами, продавленными люками, заставленными машинами, выросшим забором, цепью на нем+ Стоять беспомощно подпрыгивая вверх - к фигурке, елозящей ногой по карнизу - а там под ним уже и лестница, и расстелили брезентовую фигню. А мне, хоть и далеко, все равно была отлично видна проржавевшая кайма серой радужки. Пружинящие мячики страха в глазах - прыг-скок. Мое имя, потерявшееся в безветрии тополиной качки. Барбара. И в ту же секунду -- сердце, упавшее в колодец с холодом, шлепнувшееся мясисто и уже навсегда.

Хотелось бы, конечно, узнать спустя десять лет, что он, допустим, хорошо устроен на службе, что у него чудесная жена, и дочку его по какой-то случайности зовут Варенькой. Хотелось бы узнать также, что он просто слегка прихрамывает. Но это не мешает ему водить машину.

Хотелось бы не вспоминать всю эту глупость во двор, куда зашел случайно, ослепленный туристической эхолокацией влюбленных, когда бредут, словно впервые, по неглинным, бронным и никитским, чтобы стать здесь под пузощеким ангелом, под нелепой зеленой виридоновой, в окружении подкопченного кирпича, под плывущие звуки органа и целоваться как дураки. Белеть уже для другого лоскутом шеи. На другого косить диковатым взглядом.

Хотелось бы, конечно, всю эту первую любовь на хрен стереть. Вырвать с мясцом замятого уголка первой страницы. Никогда не видеть прыгающих мячиков.

А теперь не получится. Поэтому хочется просто пнуть бирюзовую "ладу" местного пастора.

И снять эту чертову скрепку с крыши.

Совместный проект с desy и nedoperetah: полная версия -- http://nedoperetrah.livejournal.com/45102.html
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments