саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:

Площадь Плов

Есть города, в которых имена улиц постоянно меняются. Наезжают одно на другое, словно буквы, на которые смотришь расстроенным биноклем. Мчишься в такси, на повороте, когда обдув из открытой щели становится нестерпим, угадываешь шеей буквально – глаз лениво прет дальше, за угол, к новехонькой посверкивающей башне – шеей угадываешь не то: улица Мячикова. Ну какая же, блин, Мячикова, когда всю жизнь была кирпичненькая ровная улица Меченосца, а теперь обставленная бухарскими ресторанами, зонтиками швейных мастерских – неоновая, железобетонная Мячикова. Думаешь ты, ругая вслух таксиста – как не углядели! -- нащупывая само имя города на шершавом дне сумки, вместо него находя: карамельку, облепленную палимпсестом талончиков, укол утопленной в бумагах брошки, громоздкое тела бумажника. И в сердцах выбрасываешь сигарету в трясущуюся от вечной брусчатки щель.

Или вот, к примеру, назначила встречу на Клювском подъеме – там где еще когда-то жили Хельмут и Хельга, изготовители отличных латунных лат, теперь заняты строительством запруды для бобров на подступах к городу – приходишь туда, написано: площадь Плов. Какая может быть ровная, словно цирковой манеж, площадь Плов, когда здесь был стремительный шпиль улицы вверх, крутой уклон, будто бы город на самолете резко рвал рычаг на себя и нырял в облака: и уже там, в облаках, застрявших на плато холма, путались между вётел столики кофеен с ржавыми банками для окурков, сидели чернявые дамы в розовых сапогах, среди сладко пахнущих корневищами, влажностью, анемонами кладбищ с поваленными мальтийскими крестами танцевали неуклюжие байкеры, и в воздухе висела теплынь, какой не бывает ни в одном городе, кроме этого. Теплынь желтой травы, изжаренной лупой солнца на макушке горки Детишко, теплынь маслянистых торцов с единственной нерасплавленной бойницей окна, теплынь мертвой, разрушенной до цоколя улицы Кожедубов с загробными ароматами мездры, красильни, свежего кожуха, теплынь оврага Студентов, где среди творожного великолепия сныти бурсаки упиваются медовухой в хлам и неизменно после отправляются бить добропорядочным гражданам морды (студенческие погромы входят в славную историю города). Только здесь паперти церквей погружены в прохладную тень лопухов и папоротников – чтобы бог, приходя посидеть на приступочке, не перегрелся от городского тепла. И не заснул.

Но он засыпает. Он приходит и засыпает. Вместе с ним плывут и перемещаются меж собой (словно разомлевшие овражьи студенты, разминая кости, чтобы не заснуть) самые буквы на табличках и даже цифры на околышах: придешь, для примера, на улицу Криворучки, там уже Косорукий проезд. Вместо кирхи Девятого дня – Трапезная Двенадцатой ночи. Остров Пряхи (за стрельчатым Прянишниковым мостом, где всегда горяч песок, холодно пиво и зелены ивы) становится островом Пасхи со всеми вытекающими последствиями. Пасхальный мост теперь светится и гудит от обилия верующих: пограничными столбами стоят рекламные кибитки пива «Аустерлиц».

Я не успеваю за снами этого города. Выбираясь сюда – по долгу, по зову, по судьбе своей? – раз в полгода, я корю таксистов и колю с досады пальцы. Кто расскажет, почему упругий скачок Клюва сменился зернистой равниной Плова? А если Бобровая запруда выродится в Ондатровую ферму, превратятся ли многочисленные, издревле населяющие город бобры (кстати, авторы древнего карандашного частокола стены Верхнего города) в ондатр? И чем это чревато для города? Переписывать ли историю школьным учителям?

И сама стремительность букв, как ни странно, вызвана только ленью городского времени, измором его течения. Почему стрекозы висят здесь куда менее настороженно, доверчиво, медленно – прямо перед твоим носом? Почему река (река называлась – но очень давно, и все буквы ее давно скрылись в узловатой дельте, горожане махнули рукой) иногда просто задумчиво, гранитной неподвижностью застывая стоит под быками моста, словно замечтавшаяся девица с пальцем во рту? Как солнце может садиться всякий раз в другом конце города, как бы не успевая доковылять до положенного места? Иногда оно просто падает на полпути, фигачит прямо с зенита – и, естественно, на дно оврага Студентов: пару раз я видала его остывающее, храпящее, наклюкавшееся тело.

Да и город, собственно говоря, тот еще. Если река – хотя бы просто Река, то имя города давно испарилось, оставшись цифрами на околышах. Сами жители, в зависимости цифири на домашней табличке и может еще прихода почты, называют его: 1526. Или 7/7. Или 1+2. Само понятие города еще витает в зубцах окольцевавших его башен, витает, как парок мездры давно разрушенного цехового квартала. Как теплынь. Как сонное расшатывание бога в деснах городских снов.

Но, в принципе, в нем уже нет надобности. Да и есть ли город?

Вернувшись и в порядке дежа вю уставившись на свой быстрый пейзаж в окне, уже и не знаю, в какой сумке еще порыться, поискать утвердительный ответ. Если при следующем визите улица Мячикова назовется Мучным проулком, город этот точно есть.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments