саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Category:

Один день Денисыча

Описать один день, один день из своей жизни, вспухший подробностями, дробимостями, рябью оттенков, зафиксированных равнодушным глазом, глазом памятливого Фунеса – и ничего не будет чудовищней.

(равно, как и письмо на 40 тысяч знаков, присланное мне все той же сумасшедшей рыжухой, которая считает, что все еще состоит в химическом со мной родстве и поэтому окатывает ливнем неупорядоченных душевных движений, выстроченных прямо голыми нейронами, со сбивчивым синтаксисом, с незастывшими семантическими полями, со значениями, сомневающимися в самих себе. Если тебе не безразлично мое состояние, ты это прочтешь. Читаю, пожимаю плечами. Ничего. Вот у вас бывает: вопль перед вами, душа разверстая -- а у вас внутри холодок такой, мятной карамельки «Полет», острым обмылком елозящей под языком. Причем, письмо даже не мне, а ее учителю по кунг-фу что ли, малознакомому, как я понимаю, человеку, в последний момент крейзы завернутое переменившимся ветром в мой желоб. Громождение фактов и туманностей девичьего бытия. Потом, заглядывая в глаза, спрашивает: как тебе мое письмо? Я, равнодушная мертвым, давно похороненным равнодушием, объясняю: понимаешь, если всматриваться в бездну, тырыпыры, можно обнаружить там баньку с пауками. Для меня все эти исписанные мириадами слов спонтанные прозы женщин ничего не значат. Я не верю этим страданиям ни на секу. Я ненавижу сочетание «излить душу». Журчащее, маслянистое, утробное перетекание из пузатой колбы клокочущего сознания в узкие тигли подставленных разговорных ушей. Я никому ее не изливаю. Если меня что-то штырит (вот, как к примеру, сейчас, я сажусь и пишу рассказ). Для меня наибольшим развратом является обрушение на собеседника бесовской лавины слов – вот как эти 40 тыщ братцев, тараканами выползшими из моего яндексового ящика. Принцип древнерусского книжника – все, что не структурировано, от дьявола. Все что сакрально, должно быть проглажено утюгом канона. Пропущено через мясорубку условности искусства. Заархивировано, утрамбовано и трансмутировано. Упаковано в форму жанра. С надписью фражиль. Текст как лингвопрагматический феномен: вбито с первого курса, вместе с лотмановскими первичными признаками текста. То есть, ничем не могу помочь: видимо, надо пересылать кунфуисту. Может, у них сознание напрямую работает – от души к душе. У меня ухо испорчено, я, извините, вас так не слышу, пройдите на сцену, будьте любезны.

Собственно, я собиралась об одном дне. То есть подвиг одного дня увековечен ясное дело кем.

И вот вести дневник (а вот сидим все в гигантском дневнике, где и баньки с пауками, и табулы златоустов) – мне всегда представлялось таким же развратом, как писать неструктурированные тексты, оставлять куриные мертвые лапки осколочных записей вместо живого птаха рассказца или эссе. Но, а что же остается делать в этом анклавчике?

Талдычить Фунесом, не выбирая тропок к сердцевинам слов? К примеру, так:

Сегодня: испытать облегчения от найденного выхода. Уехать. Отправиться на Рижский и купить там безо всякого промедления билеты. Там же сесть – вот счастье удобно продуманного маршрута – на 18 и мчаться по Сущевке, щурясь в солнце, утепленное с плотными отпечатками пальцев стеклом. Зайти в редакцию, поставить печать на аккредитационном бланке и потащить Арчи обедать. Из наших многолетних обеденных разговоров можно составлять отдельный каталог мыслей (Дитер говорит, правда, что их всего две и ходит с нами нехотя – говорит, что мы как ильфопетровские старики со своей лит-рой: кто в ней голова, а кто не голова. Причем, набор голов все время один и тот же – суповой.) В новое место -- за накрахмаленными скатертями. За соседним столом девочки из отдела общества, видимо, вздрагивают от нашего похохатывания.

Арчи и я: --В пятницу девица, с которой я гулял до двух ночи, два раза бросалась мне на шею. Когда ты успел ее подцепить -- на улице что ли с ними знакомишься? Или опять театральный критик? Нет, они славные, но не в моем вкусе? Мне сегодня писатель вернул рассказик со словами «классно, но не в моем вкусе», это как, думаешь, понимать? Бросалась, а я этого, ты знаешь, не люблю – тактильность, когда тут разговор, я ей про Эпштейна, а она плюх-скок, понимаешь, а с другой переписываюсь, недурна. То есть, ты хочешь сказать: не-дурна, «также» пишет правильно в отличие от предыдущей, уволенной? Да, это ведь хороший тест на интеллект и грамотность: я ведь с неграмотными не могу (ха-ха-ха). И вообще, лингвистическая любовь – лучше. Но она ведь не настоящая. Как не настоящая, самая настоящая, посмотри на меня. Ну у тебя это каждый месяц (ха-ха-ха). А человека надо видеть, надо всматриваться в фиолетовое свечение радужки в дальних слоях его глаз, надо с ним просыпаться и кому-то плестись на кухню мыть вчерашнюю посуду и варить кому-то оставшемуся кофе, надо молчать ему в лицо и не подыскивать слов: ведь самое главное с человеком – чтобы можно было молчать. Ага, еще Зонтаг приплети, вот и твой креветочный суп, что-то он на сметану похож. Вот и музыка заиграла: доверься мне в главном, не верь во всем остальном. Не правда ли славно, что кто-то пошел за вином. Ха-ха-ха.

Вечером обнаружить, что потеряна сережка. Позвонить Арчи и погнать его на поиски в ресторан. А какая она? – спрашивает. Я: ты хоть иногда следишь, что на мне вообще надето? Он: а давно она потерялась? Откуда я знаю! А ты сама следишь, что на тебе надето?

Или вот: двигаться под «Кинкс» -- в плейере всегда двигаешься, словно задействован, и не бледным статистом, а непременно главным лицом – в отлаженной симметричности эскалатору. Увидеть рядом с собой нора, такого маленького, может, школьника еще, бледного юношу под герычем, сгорающего от внутренних танцоров так, что куртка сползала с плеч: ему будто бы приходилось что-то невидимое, шныряющее под ногами, выискивать, взглянул на меня своей фиолетовой, расширенной диафрагмой сетчатки, ничего не понял, заиграл телом снова. Я подумала, что меня штырит не меньше. Восемь чашек кофе в разных местах, билеты как пепел Клааса, очутиться на Варварке, увидеть заснувшего звонаря, укутанного в тулупчик, на колокольне: он спал так, прямо под колоколом, спал мешком, тучно осев, словно повешенный снятый и усаженный на стул, а колокол висел над ним маятником Фуко, настороженно и неподвижно. От бесконечного April плейер стал искрить в ушаках. Бесконечный диалог с внутренним Кончеевым. Все, в основном, про ласточку, которую надо запомнить до гроба. Именно вон ту – и указательным пальцем ткнуть в шныряющее черное тельце. Запомнить именно то, что видел – не вообще что-то, отнесенное тут же к классу предметов, не ольху, а конкретную ольху, ольху с именем и фамилией, крошево запертой на ремонт дороги и каждый в ней камешек. Тренироваться: закрывать глаза и воспроизводить только что пройденный фасад дома. Как буквы отпечатавшегося в тебе единожды окинутого глазом стихотворения. Штырево. Вчера в гостях, где пекли сорок жаворонков с записочками, получила свой точный диагноз, разломав слоистое, как магма, и усеянное кунжутными зернами тельце птички: полинялыми чернилами выведено – весел, ласков и красив зайчик шел в кооператив. Вот я и иду в кооператив.

День нельзя поймать так за грудки и, не обратив в кашу деталей, пригвоздить на обозрение. День нужно разобрать как карету и собрать заново, как вертолет. Выудить что-то, поразившее наш ум и подобно просветителю в парике, представить его на обозрение публике, с указателями «сегодня» или еще хуже «пополудни» -- не по мне. Запасаться каждым днем, заглатывать его, как пух и камешки – и когда-нибудь начать строительство. (ну цитаты, да, цитаты: краду, как день -- мою сережку)

А потом, через время прочесть и подумать, что же лучше: фиолетовые сполохи глядящей на тебя прямо радужки или правильно написанное также? Запомненное в секу стихотворение или морщинистое лицо камня? Возвращенная срезающим бумерангом цитата или обед с другом? Что запомнится? Что останется? Кто скажет?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments