саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:


Этот восторженный лепет, в основном, предназначается ahven

Гинкас пустил в зал – даже не на генеральную, а на прогон со светом -- по страшной договоренности. При моем появлении Кама Миронович развеселился: «О вижу, вижу -- пришел «Огонек», -- сказал он и ткнул пальцем в оранжевые полоски свитера. «А это наш Андрюша – сказал он про человека с лирой-волынкой в руке. – Зачем он? Да дурака валять. А ну валяй дурака» – и Андрюша тут же запиликал на своей лире.
Речь у Гинкаса быстрая, болтунская, хитроватая, как он сам, внешне похожий на тульского черта – добродушный мефисто с бороденкой, с ленинским прищуром, с татарской, ютящейся в примруженных глазах злостью, тут же скоморошит, тут же выкриком – что вы заснули там, час времени потеряли! – оглоушивает и боишься его. Но ко мне бог – божок в хорошем смысле этого слова, такой Пан, легализовавшийся в христианстве, демиург с крепкими узловатыми ручками – ко мне он был расположен. «Вы здесь, чтобы фиксировать, а не оценивать», -- говорит мэтр весело, но строго. Накануне предупредили – никаких, упаси боже, критиков: в зал не пустит театроведа. А я что – журналюга, что с меня взять. Тем временем, фиксировать приходилось много чего: то, что актеры наравне с профессиональными исполнителями, к примеру, вполне распевались в технике православных певчих. Черт схватил меня за руку, приволок к ним и поставил – вот вам, замечательно поет и толкнул, как ребенка: пой! Но я улизнула на диванчик и там засела в засаде. Актеры – молодняк, лапушки – увидели живца, особенно парни и закокетничали. Коля Иванов оборачивался в сторону дивана – то бишь в мою – и картинно тянул звук, ловкачески глубоким мэ обрывая, кто-то вообще чечетку стал бить. В целом, в голове было гудение от их мэ: как будто я внутри колокола нахожусь. Через минут двадцать выбежал походочкой своей Гинкас, засвистел – не менее картинно и призывал всех в зал. Как врач, уговаривает труппу согласиться на телевизионщиков -- хмырей, которые будут «давить на кнопочку и создавать трудности». Специально обученный человек где-то на задворках зала гремел по ходу действия ведром и довольный Гинкас приговаривал: «Ох, как я люблю это ведро!»

Совершенная булгаковщина была во всем. Ну и в том, что завлит предупредила меня с сакрально расширенными глазами и, разумеется, шепотом: «Если Кама Миронович увидит у вас на лице отсутствующее выражение, может накричать. В прошлый раз накричал на двух взрослых людей!» А когда он опять прилетел, уселся, схватил меня за руку и закричал: нет, ну лицо у вас положительно знакомое, где я вас могу видеть. -- Ну где, где, в зрительном зале, конечно. – Девушка-завлит сказала значительно: «Вам повезло, у него сегодня очень хорошее настроение! Садитесь близко, но не ближе, чем он сам»

Происходила какая-то возня на сцене: почему-то бегали две беременные – одна вроде была натуральная, а другая – по роли. И которая натуральная, зачем-то азартно помогая, таскала доски. Вообще обилие досок на сцене – традиция, и Скрипка Ротшильда вспоминается, или даже, упаси господи, Казнь декабристов, ну и лодочка в Даме с собачкой.

Гинкас не дал сесть где положено, дальше самого, притащил меня как живца поближе – по дороге меня предупредили, что свежее мясо – оно для прогона хорошо, играть начнут в полную силу. (И действительно, Кама Миронович все время бегал к сцене, попутно заглядывая в лицо, которое было исправно не отсутствующим, а активно участвующим, грызущим карандаш, хмурящим умственно брови: мое не слишком подвижное лицо задействовало все известные со школы мимические приемы обмана учителей). Мне и в самом деле было интересно, но что поделать, если у меня в принципе ОТСУТСТВУЮЩЕЕ выражение лица!)

--Коля, у тебя есть Саша, ей играй! – розовый, прекрасный, сдобный, карамельный, тонкий Иван Карамазов смотрит на меня и с интонацией признания в любви спрашивает: -- Саша, вы есть у меня?

Кокетливые, блин, люди актеры. Но на живца играют действительно особо. Когда на втором прогоне запускают студентов, и Ясулович, и Иванов взглядами упираются в них как костылями, настаивают на своем, проверяют, шарят по лицу взглядом-металлоискателем.

Гинкас периодически прерывает:

--Андрюша мягко играешь, Саша не понимает, резче ей объясни!

Интересно, меня будут весь прогон поминать?

--Коля, замечательно существуешь на сцене?

--Ой, правда что ли?

--Легко, по существу. Только когда они обступают, через стол протискивайся.

--Я там не пролезу.

--А ты бочком, бочком, ребята поехали на коробках! Нет, это не ко мне, это все к нему! – нищие вплотную обступают Гинкаса-Ивана, лезут на него, нахальничают, он ручками разводит, все на Христа валит -- действительно сразу другой эффект.

--Алеше когда говоришь, раздражайся, плевал я на человека, я не ангел, меня бесит, не надо в меня верить.

Еще всякие кунштюки Гинкаса:

--Я такую поэмку написал – Алеше – полный атас. Вещь кошмарическая – хохочет – все Спилберги напрочь дуют!

(Про телевизионщиков). – Сейчас они придут. В прогон нам идти нужно, но я не хочу работать для них. Отнеситесь к этому как к очередной глупости. Скажете, ведь у нас была Саша, мы ей играли, зачем нам еще кто-то?

О тряпке, покрывающей кресты: Тряпку гладили или только подшивали? Почему она не скользит?

Ясулович никак не найдет выход на сцену и жалуется, невидимый, -- Здесь темно, Кама Миронович!

Толстый мальчик-даун в тележке сердобольной нищенки, перевязанный накрест платком, отчего был особенно жалостлив, по роли должен был сидеть весь спектакль с олигофреническим и повернутым безучастно лицом. И я уже так привыкла к нему, как к убогому крошке, что когда он вставал и присаживался к столу поболтать с актерами во время паузы, это превращение в современного молодого человека меня коробило. Ну и завораживало одновременно. Вообще все эти превращения меня просто околдовывали: у меня от них представление об актерах превратное – в божественную сторону. Думаю, сильно преувеличенное. Но не могу я без дрожи наблюдать, как мальчик Коля – чудный, вихрастый, правильный такой Коля -- превращался в богоборческого, крейзанутого, кровоточащего Ивана, раскачиваясь с ноги на ногу, с фразы на фразу, вставляя в ЭфЭма свое необходимое для вхождения в воду «ёпт!». С помощью «ёпт!» превращается. Кошмарические для меня метаморфозы!

Напоследок после трех часов прогона Гинкас спрашивает своих деточек, очумевших, как по мне, от всего этого: -- Ну через полчасика еще уйдем в прогон и до глубокой ночи? Выдержите ли?

Все молчат подавленно что ли, растерянно. Мальчик, что на тележке с затекшими ногами изображал инвалида, кричит, что ему часок нужен для «отхода».

И только Ясулович – вот она школа старых мастеров – говорит:

--Вообще-то, Кама Миронович, нам нужно. Нужно нам это!

Не знаю, как они там до глубокой ночи, но я устала. Под конец Миронович усадил меня и спросил, что понравилось первому зрителю. Я что-то лихорадочно ему излагала, лепетала про молчание Алеши, которое как бы и по тексту, но как-то вроде бы хочется усилить. Гинкас посмотрел на меня, как бог на неразумное дитя и сказал: ну беги, беги! И я побежала. О работе можно было забыть: у меня сердце бушевало, норовя вышибить на хрен грудную клетку, хотелось куда-то бежать, о чем-то повышенно думать. Позвонила Арчи и горячечно объясняла, что нужно, нужно, смертельно нужно про все это написать. На что этот великий инквизитор дал мне только жалкие две тыщи знаков на анонс. И никакого репортажа.

Поэтому я зашла в «Москву» и зачем-то купила «Братьев Карамазовых».

Для чего эта ахинея, познавать это чертово добро и зло, если это столького стоит?

Может, мне надо было бы стать драматургом, хотя бы для того, чтобы пускали в зал посмотреть --

на ведро, на доски, на тряпку --

чтобы сажали в первый ряд и использовали как мясцо.

можно было бы и пьесы пописать. Ради такого дела.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments