саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:
Распятие с телевизором

На сцене МТЮЗа -- премьера спектакля «Нелепая поэмка» Камы Гинкаса

Смыслом «нелепой» поэмы Ивана Карамазова о Великом Инквизиторе буквально впервые за свою историю занялся русский театр – в лице режиссера Камы Гинкаса. Вышла, как говорит сам Гинкас, вещь злободневная. «Нам сегодня из всех телевизоров и газет говорят, что надо думать о материальном, о хлебе насущном, а о другом хлебе когда-нибудь потом. Вопрос: когда потом? Я захотел, как и Карамазов, рассказать эту поэмку, потому что тот, о ком Достоевский писал, видел в нас не животных, а богоподобных существ и поэтому дал свободу выбора»

О проблеме выбора, любимой русской забаве, собственно, и речь идет весь спектакль. Иван в исполнении Николая Иванова, никак не выберет, кто он в душе -- инквизитор или его оппонент. Говоря о слезинке ребеночка, он паясничает. А потом плачет горючими слезами обо всех разорванных барскими борзыми мальчиках и Великого инквизитора баюкает на руках, как ту невинную деточку, страдания которой богу простить не может. Он подначивает, провоцирует тишайшего Алешу (Андрея Финягин), но получает в ответ лишь молчание и братский поцелуй. То же, что и инквизитор от Христа.

В спектакле по гинкасовской традиции много дерева. И дерево у него какое-то всегда русское – какое-то свежее, грубое, неполированное. Оно очень нашей великой классике подходит. Подлинностью. Если в чеховской «Скрипке Ротшильда» сцена МТЮЗа заставлена гробами, то в «Нелепой поэмке» на ней громоздятся гигантским конструктором кресты. Вдохновенный защитник человечества, взявший на себя его заботы, Великий инквизитор –Игорь Ясулович распнет на одном из них хлеб как главную зависимость человечества – приколотит гвоздями ржаные кирпичики. Именно сюда, на крест водрузит он и телевизор – новый символ власти над человеком. И не только потому что телевизор -- зрелище. А потому что, как считает дьявольски уверенный в своей правоте Инквизитор: "Нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается...» Тому, кто будет решать за него, человека, где добро, а где зло. В пятнадцатом веке это инквизиция, в наше время -- другие известные организации. Суть одна и та же.

Род людской в спектакле неприятен, как неприятно, по большому счету, по счету Достоевского, осознавать человеку свою несовершенную природу. Это русские типажи в ушанках, с бутылкой в кармане, требующие копеечку для умирающего дитенка, но готовые ее тут же пропить. Они – слабосильная, большая часть человечества, по Достоевскому, которой и нужна забота институтов власти. На деревянных инвалидных тележках по сцене шуршат сирые и убогие, люди-обрубки, жалкими культями они тянутся за хлебом насущным, оттирают друг друга в борьбе за крошки и зомбированно пялятся в телик. Им-то, как в детсаду градусники, вставляет Инквизитор во рты по алюминиевой ложке: мол, ешьте и грешите на здоровье, будьте слабыми, будьте детьми, детское счастье слаще, не надо задумываться, от этого тяжело. Мы уже за пятнадцать веков проблему выбора за вас крепко решили. Решим все и сейчас. Спектакль еще и о том, что, сидя с ложкой во рту у мерцающего голубого экрана, этой проблемой всерьез, до неприятного выворачивающего ощущения не озаботиться. Надо или Достоевского перечитывать. Или к Каме Гинкасу на спектакль идти.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments