саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:

День Валентина обязывает

Запись, сделанная три года назад, влюбившись. Дитер не читает ЖЖ и всячески ему противится, поскольку -- дословно -- ЖЖ крадет у него мое время, словом, поскольку Дитер его не читает, вроде бы, зачем, но день влюбленных -- как говорит, boris-minaev, это мой праздник, поэтому не могу не вставить эту запись. Конечно, все изменилось с тех пор. Все изменилось к лучшему. Но отправились в путешествие мы с этой точки. Горячечной, несбыточной и довольно бесперспективной. Оказалось, что именно с такой невозможности и начинается счастье.

ЭКСПЕРИМЕНТЫ С СЕРДЦЕМ


Влюбиться так, чтобы было нечего больше делать. Отдать себя на откуп ночным прогулкам – бесцельным, невозможным, безрезультатным. Не дающим ничего, кроме сладкого ощущения любовного прозябания. Греться под ночными солнцами барных ламп, изучать поверхность стойки – затирать вот эту вот шероховатость до первой болезненной заусеницы. Повторять при этом, да –да, бывает же такое -- в то время когда, вино вливаясь в тебя, испаряется, исчезает без должного эффекта, только поддерживая эту алхимическую стадию горения, но не дает ни забытья, ни решительности. А ведь можно было бы что-то сказать. Как-то дотронуться. Но мысль о прикосновении вызывает страх, электрического заряда. Кажется, что неминуемо, мгновенно умрешь. Поэтому не дотрагиваться, не говорить, смеяться – но не слишком горестно, чтобы нельзя было заподозрить.

Не выдерживать взгляда – слишком тяжелого, как ядро, которое влетает в тебя, во всю твою оболочку и ты только чувствуешь, как тебя относит из тенистой гущи спокойствия к волнующемуся морскому прибою. Здесь ты уже неспокойно. Здесь все зыбко, размыто и губительно. Поэтому не смотреть. Упереться взглядом в два боковых полюса зрения, а то, что посередине упорно упускать из виду, прогоняя его изображения словно бы дворниками на ветровом стекле.

Хотелось бы есть, ходить, спать, думать. Но не получается. В голове только общий шум, многоголосие, пытаюсь уловить хоть какой-то намек – что это, Господи, что? Шипение, голоса, как в детском сне, когда множество рук, укладывают тебя, ласкают, трогают, и это смутное движение превращается во то-то грозное, недоброжелательное, колдовское. Словно защекотан до смерти. Но мои русалки – танцующие чувства, распоясавшиеся, неуместные – когда столько хотелось бы сделать, влюбиться смертельно, неопытно, глупо, безнадежно – зачем, зачем? Неужели мало было пролито крови слов, чтобы напоить эту бездонно жадную мою любовь? Неужели не пора было бы стать мудрее и возвышеннее.

Хотелось бы просто пообедать. Не получается. Хотелось бы завалиться на диване с книжкой. Невозможно. Бежать-бежать по лестничной клетке, вымазываясь мелом, прыгать через восемь ступеней. Не ощущая тяжести ботинок, рыдать, вытирать нос одновременно, пытаться написать одной рукой хотя бы односложное сообщение – подожди – его телефон не принимает, телефоны тоже имеют право на возмущение в такой-то ситуации – но он все равно ждет, вот что удивительно, добежать до него с единственной целью -- наконец что-то сказать. И вместо этого облегченно закурить, хлебнуть пива, не расплакаться, не поговорить, остаться на птичьем языке междометий и общего дружеского участия.

Наверное, глупо, надо бы прекратить. Будем ставить эксперименты над сердцем. Не подходить к телефону, не отвечать на письма, не видеть лицо. Много работать и жить в одиночестве. Напиваться, но с другими людьми. Целоваться, но с другими людьми. Предпочитать сказать все о себе – о тебе – другим людям. Назло. Как и десять лет назад, как и всегда, когда любовь – медным тазом, медяками несчастного протеста, паралича человеческих действий – накрывает тебя. И ты сидишь под этим колпаком, медным, глухим, недрагоценным – и даже не пытаешься выбраться, пуская вглубь себя самого долгое несчастное эхо. Остановить поезда, мчащиеся под откос в голове. Сдержать шепот травы, унять этот железный ритм сердца, рвущегося на куски в темной тюрьме жалкого тела.

Наблюдать в зеркале собственное тело – безжизненное, плоское, безо всякой жизненной силы – тело. Пока не желающее ничего в этой битве, ожидающего благосклонного кивка от головы, от сердца, но те молчат, те еще сами не насытились этой пищей. Вороны, круки, стервятники. Ненавижу вас!

Приятно спать в тоже самое время с другими людьми, снимает напряжение, перестают дрожать руки-ноги, можно хотя бы уснуть. Хотя и эта призрачная близость – назови ее изменой, если можешь, мне бы хотелось, вот она чертова, мешающая жить честность – всех выгнать. Заменить одно другим, потом через время снова, снова, но никому не врать – кому это помогло, дикая, глупая максималистка – вспомни всех изгнанников, лучше бы они были сейчас с тобой – друзьями или ангелами-хранителями, но нет, только так, только замена, полная и безоговорочная. Хотя – а если все пройдет, затихнет подавленное восстание, уймется весь этот шелест и все будет по –прежнему – стерилизовано, гладко, выжжено, безветренно. Я не приложу к этому руку. Я буду ходить по барам и смотреть – как это сказал глупый твой дружок – влюбленными глазами. Не так-то он и глуп.

Вот мы идем сквозь снег от одного бара к другом – Буковски, Моррисон, не знаю, не знаю – руки мои мерзнут от налетающего липкой мошкарой снега, коченеют от ветра и я засовываю их в карманы моих друзей, в их теплые лапы. Одна рука – у твоего друга, правая – ведет себя, как и положено, покойно греясь, не выкаблучиваясь. Во второй, левой – твоей – начинается какая диффузия, что-то пенится, бурлит, поднимается, смущается, охает и падает замертво. Вот так мы и гуляем под мокрым снегом, пока не забираемся наконец в такси. Чтобы что? До утра смотреть друг на друга влюбленными глазами. А так, ничего, так -- дружба.

Глаза мешают сосредоточиться, нельзя так быстро поворачивать голову, нельзя говорить с таки невозможно приглушенным звуком, включи погромче и уверенней. Впрочем, все и так слишком ясно. Я вижу приметы непроявленного времени – за вчера получить очередное – запоздавшее и ненужное -- обещание исправиться и 518-е предложение о замужестве. В моем-то состоянии? Ты представляешь? Меня, насквозь больную, дрожащую, засунувшую в пасть сигарету от полного отчаяния, меня, слабеющую на ветру, передвигающую исключительно на такси – слишком много жизни забирают эти перемещения вдоль кладбища и на маршрутке – столько ходить я сейчас не в состоянии.

А впрочем, если так рассудить, ну что ты за объект? Ей-богу, смешно – вот так вот влюбиться в моем случае. Иногда, когда пелена забыться вдруг спадает, как оборвавшаяся штора с карниза, я думаю, боже, ну что это, что за мальчишеская неуклюжесть, что за излишняя чувствительность – зачем плакать-то от чувства вины – что за нерешительность? Где позиция, где слова, где поступки? Но все эти требования улетучиваются, как только я смотрю в окно: склизлый снежок ноября, сизое небо, сутулые деревья. Понимаю, что теперь могу совершать только необдуманные поступки: отправиться без звонка к старому другу и спросить, почему четыре года назад он влюбился в меня. Что это было – звук упавшего волоса, жужжание «Сюзи Кью»? Почему он писал мне стихи, важно понять. Очевидно, я также смешна, как и он тогда – сейчас уже нет, больше горек, уравновешен, всегда готов, но не сегодня, нет. В его местности – далекий район, большие просторы – всегда чувствовалось, что здесь можно только лежать под большим пледом до прихода мамы или бегать в ларек, получать там по морде от местных гоблинов за, естественно, волосатость, и с водкой пробираться обратно. Вот почему мне захотелось именно к нему, ни фига не понять. Они оба такие разные, такие странно непохожие.

И вот, нужно заканчивать. Нечего ползти дикорастущим дерном за собственную пазуху, проникая в область трахеи и бронхов для выяснения всей картины происходящего. Пока тебя ищет твой парень по местным барам, заглядывая обеспокоено, нет ли здесь отчаянной меченной мелом лестничных клеток беглянки? Не накачивается ли она здесь очередной порцией красненького? Не здесь ли горюет о загубленной жизни? И кривенько так пишет, пишет о своей нечаянной любви, ни на что не претендующей. Кроме переглядывания в барах, ни на какое прикосновение, только так, скользя и переливаясь между нашими -- серой и ореховой радужками, поочередно пребывая в акватории каждого.

Здравствуй, бедная влюбленная дурочка, сказал Арчи, о чем же тебя теперь расспрашивать, о влюбленности как-то неудобно, сам там был. Давай о работе. Я больше молчала, ковыряя вилкой в кафе, виляя ложкой -- в кофейнях. Как тебе объяснить, милый, что я пока что не могу оттуда уехать сейчас, что я застряла, только потому что он… Ни из-за чего другого. Ты меня назовешь слабачкой, я знаю, знаю, но ничего не могу с собой поделать, в заснеженном Хрустальном, Подколокольном и Ветошном переулках, в Сивцевом Вражке, на метро Крылатское, на станции Ухтомской все мысли мои заняты исключительно этим. Перевариванием собственного отчаяния – я немотивированно смеюсь, оставаясь наедине с песенкой в электричке, я знакомлюсь с армянами в лифтах и хожу в рестораны с бывшими любовниками, злыми идиотами, у которых в голове был один только секс в зеркальной комнате, и которым только и нужно было что разорвать мою плоть на тысячу мелких кровоточащих кусочков. Ничего общего, ничего физиологического. Только созерцание и самоуглубление, возрастающая плывучесть в зоне неминуемых баров и кофеен – здесь пьем чай, здесь коньяк, там полируемся крепленым вином – может, затихнет. Ты как думаешь? Обойдется? Нет? Не слышу, блин, ничего не слышу? Какой-то ветер все заглушает, ветер времени, жужжание в телеграфных проводах, какое-то слово, вроде люблю, любой, лобио, либо…Не слышу, слышу, черт, отвечай же, ответь…

Ладно, я стану снежным человеком, заснеженным, как все переулки в мире, тихим, ладным, опасным чудовищем, я затихну, и посмотрим, что с тобой там случится, в том конце города. Никаких больше слов, перемигиваний и улыбок, бегство внутрь, без оглядки, иначе – соляной столп, застывание. Пускай ты умрешь. Лет через сколько в таком-то краю буду пить чай с сахаром вприкуску и разглагольствовать перед очередным влюбленным мальчишкой – был тут один, слушал все да запоминал, и что? Соблюдать образ роковой дамы – честно, по правилам, с лохмотьями вместо сердца, растрепавшимися по барным стойкам таких-то городов – а ты умирай, раз все так запущено, если все так невозможно. Не ты первый, в конце концов, пускай будет обледенение, голод и свист ветра в белом безмолвии. Я замолчу и не буду отвечать ни на какие такие слова. Пока ты не скажешь все честно и без обиняков. Только тогда можно будет положить сердце на полку и послушать тихий зимний джаз, устроившись в теплом кресле под пледом. И лениво сказать – а что, что-то было? Я? Да вы с ума сошли? Никогда! Вранье, никчемные людишки! И закрыть глаза. Мы никому ничего не расскажем, правда?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments