саша денисова (glafirum) wrote,
саша денисова
glafirum

Categories:

Статья о Сэлинджере, Story, февраль 2008



Сэлинджер жив. Это если вы думали, что он умер. В прямом смысле жив, правда, ему 88 лет. В переносном он более чем жив: его книги продаются грандиозными тиражами. И он великий американский писатель. У великого есть и великая тайна: вот уже 40 лет Сэлинджер не хочет общаться с миром. Почему?

Саша Денисова

Говорят, старик пишет. Якобы в его «бункере» – специально выстроенном домике для работы – есть сейф с пометкой «в печать, без правок» и с другими распоряжениями бумаги. «Бункер» выстроили, когда дети стали докучать писателю. Вообще-то «бункер» очертаниями напоминает замок, принадлежавший любимому поэту Сэлинджера – Рильке, замок, где тот пережил необыкновенные приступы вдохновения.
Человечеству нравится ждать от Сэлинджера большой, итоговой книги. Человечеству нравится думать, что он все эти годы пишет, он, отшельник, прекративший печататься в зените, как это принято говорить, славы, хотя зенит предполагает последующее снижение, а у Сэлинджера никакого снижения нет. Его слава ровна и незыблема. Сэлинджер написал не так и много, на многое сам наложил запрет, для тиражей остались знаменитые «Девять рассказов», четыре законченные повести о детях-вундеркиндах из семьи Глассов и самое знаменитое в СССР западное произведение «Над пропастью во ржи». Перед тем как его разрешить, советские чиновники устраивали партсобрания и разбирали нехорошее поведение героя! Мол, подросток-то по барам шляется и даже девицу на ночь снимает беспутную. Но то, что Холден Колфилд сопротивляется миру капитализма (хотя на самом-то деле просто миру взрослых), сыграло свою роль: Сэлинджера у нас разрешили.
Писать о нем трудно. Мешает бодро расправиться с Сэлинджером – или написать о нем еще одну скучную статью в духе «как известно, о нем ничего не известно» – та самая стена, которой он себя окружил. Страх. Боишься сам оказаться в стане обманок, пошляков, везде сующих нос. Он от них-то и бежал. Да и расправились уже с ним – его женщины. В мемуарах. Дочь Маргарет и его бывшая девушка Джойс Мейнард. В их воспоминаниях вся жизнь Сэлинджера – порочные страсти больного человека. Пособие по фрейдизму. Интервью он дал (одно-единственное) вермонтской школьнице Ширли Блейн – а она его тиснула в местной газете, журналисты раздули шумиху. Это писателя окончательно и подкосило – его любовь к детям обратили в звонкую монету.
Сэлинджер родился 1 января 1919 года (дата считается символической, первый день первого мирного года после войны) в Нью-Йорке, куда родители переехали из Чикаго. Отец Сол бросил там семейный бизнес (кинотеатр) и занялся импортом ветчины. Джером Дэвид был долгожданным сыном-наследником, младшим ребенком, мать его обожала. «Санни-сынок» надолго стало прозвищем Сэлинджера. Даже на фронте его так и называли. Санни ни в чем не было отказа, его боготворили и носили на руках. Когда однажды его оставили со старшей сестренкой – ему четыре года, ей десять, – детишки поссорились, Санни рассвирепел, собрал чемодан и отправился в побег. Когда мать возвращалась, она увидела малыша во дворе в полном индейском обмундировании, с перьями. Он сказал: «Мамочка, я убежал из дому, но задержался, чтобы попрощаться с тобой».
Чемодан его был набит оловянными солдатиками.
Санни часто убегал из дома. Естественно, его герои – тоже. Маленький Лайонелл из рассказа «В лодке» убегает из дома в лодку, а мама с ним долго и терпеливо беседует, даже прикидывается адмиралом, чтобы понять, почему, собственно, дите нарушило обещание и убежало. И оказывается, потому, что мальчик случайно услышал, как кухарка сказала, что «наш папа… большой… грязный… жидюга».
В 20-30-е годы в Нью-Йорке печатались такие, далеко не редкие объявления: «Цветная прислуга ищет работу, чистоплотная, с рекомендациями, евреям просьба не беспокоиться». Антисемитизм в Америке между двумя мировыми войнами царил зверский: еще до окончания колледжа еврейские студенты меняли фамилии, чтобы поступить в приличное место. Многие брали фамилии жен-христианок. О чем говорить, если профессора университетов, люди, казалось бы, образованные, писали в характеристиках: он еврей, но не действует вам на нервы. Он еврей, но ведет себя как христианин. Он еврей, но не обладает теми неприятными чертами, какие связывают с его расой. Крупные компании официально заявляли о «нулевом» приеме евреев на работу. Сотни антисемитских контор – зашкаливающая статистика – вели пропаганду.
Сэлинджер был полукровкой. Его сестра Дорис вспоминала, что это было еще хуже: «В том, что ты был чистокровный еврей, не было ничего хорошего, но, по крайней мере, ты был кем-то своим, к чему-то принадлежал». Сэлинджер – как и его герои впоследствии – всегда остро чувствовал отношение к его происхождению. И наградил той же чувствительностью, если не сказать затравленностью, героев. Правда, знаменитая семья Глассов, кочующая из повести в повесть, будет обладать и еврейскими чертами, и австралийскими. Но дело не в этом. Дело в том, что тебя травят. Все равно за что.
Герои Сэлинджера – действительно другого происхождения. Они – не то чтобы слишком тонки и нежны для этого грубого мира. Они – такие же люди, как и все, но без защитной пленки. Они могли бы даже и защититься, но почему-то не хотят. Может, времени и сил им жалко, а может, не вступать с миром в отношения – принцип такой. Сэлинджеровский.
Ну вот. И ведь фокус еще в том, что мать, выходя замуж за отца, стала из католической Мэри – Мириам. Она скрывала и от детей, и от окружения, что ирландка. А проговорилась классически: у нее часто болели зубы – и она рассказала, что это монахини в приюте исправляли ей неправильный прикус деревянным молотком. Монахини! В приюте! Не вышло из мамы Штирлица, короче. Уже сильно взрослым и женатым Сэлинджер переписывался с группой хасидов – ровно до того момента, пока они не спросили, а, простите, матушки вашей как фамилиё! Сэлинджер рассвирепел, бегал по дому и кричал, что и полсловечка с ними больше в простоте не скажет.
Джером стеснялся приезжавшего дедушки и его еврейского акцента, сгорал со стыда, когда дед, шамкая на весь автобус, выговаривал «шорок шестая улица». Он появится, этот дедушка, в романе «Над пропастью во ржи», когда Холден Колфилд представит – как время от времени представляют все дети, что заболеют всем назло и умрут, – что к нему на похороны притащится дед, выкрикивающий улицы, теток штук пятьдесят и все эти двоюродные подонки.
И вот маман, эта наседка, докучавшая Джерри бесконечными заботами (на этих заботах строится и трогательный образ мамаши Гласс, которая норовила всех излечить от душевных ран куриным бульоном), отдает своего драгоценного Санни в военную школу Вэлли-Фордж! А это очаг антисемитизма, как и вся армия США. И вообще там опасно. Стреляют. Конечно, мать не могла отдать его, это сам Санни принял такое решение. (Потом, на войне, его знания пригодятся – он опротестует решение по отправке его в какие-то ремонтники; к слову сказать, в его руках все ломалось, а не чинилось.) Отца о выборе профессии не сильно спрашивали – отец-колбасник был на ролях дурачка, «сбоку припеку» в неразлучной парочке «мать и Санни». Он хотел будущего писателя к бакалейному делу приобщить. Или сделать из сына адвоката, бухгалтера, что-то престижное.
Но Санни хотел быть писателем. И даже поступив в Нью-Йоркский университет, на литературный факультет, он, столкнувшись с проблемой антисемитизма, даже не с проблемой, а с легкой ее тенью, намеком, бросил университет и устроился на круизный пароход. А где еще настоящая жизнь, как не на круизных пароходах? Этот белый красавец потом приплывет и в его рассказы.
К тому же что университет? Хотя Норман Мейлер и назвал Сэлинджера «самым одаренным и выдающимся среди всех, кто так и не окончил начальную школу», Санни прекрасно понимал, что научной карьеры ему сделать не дадут. Ему претили все эти студенческие лиги, куда входили приличные парни из обеспеченных семей, цель жизни которых была стать пронырой, заработать на треклятый кадиллак и играть в бридж по вечерам. Они были для Сэлинджера символом пустозвонства и сплошной липы (два понятия, без которых Сэлинджера не понять, обозначающие фальшивку, дутый выпендреж, а если современным языком выражаться, то и гламур). А писать он стал уже в военной школе. Первый рассказ Сэлинджера с символическим названием «Подростки» появился в 40-м году в журнале Story. Между прочим.
Следующие свои рассказы он напишет уже на войне: Сэлинджер прошел подготовку на юге США в школе контрразведки и участвовал в высадке союзников в Нормандии. Некоторые рассказы, которые 23-летний Сэлинджер высылал чуть ли не с поля боя, сохранились только на пожелтевших страницах газет – больше он их нигде не публиковал. Он даже не знал, печатаются ли его рассказы там, где не рвутся бомбы. Он просто писал. И это один из моментов, объясняющих натуру Сэлинджера – писать без прицела на успех, публикацию, читателя.
Война многое определяла и в героях, и в нем самом. Он не шибко хвастался военными подвигами, но когда жена предлагала пойти в поход с палатками, раздраженно отмахивался: мол, после войны без необходимости никогда не буду ночевать под открытым небом. Он часто называл свою дочь солдатом. Любил носиться на джипе и всю жизнь носил армейский бобрик. Знаменитый свой искривленный нос он сломал, выпрыгивая из джипа под прицельным огнем, а одним ухом с тех пор не слышит, потому что рядом взорвалась мина.
Героя рассказа «Эсме с любовью и всякой мерзостью», сержанта, спасает письмо. Он сидит после окончания «треклятой» войны в Германии – сидит с нервным срывом и считает себя совершенно конченым человеком. Ум героя сравнивается с незакрепленным багажом на багажной полке. И вот приходит письмо почти незнакомой девочки – они всего лишь разок поболтали. Она пишет совсем как взрослая и поэтому очень смешно: «Дорогой сержант Х. Надеюсь, что вы извините меня за то, что я задержала нашу переписку на 38 дней, но я была чрезвычайно занята, потому что моя тетушка заболела стрептококковой ангиной и была близка к смерти, поэтому на меня пало бремя забот. Мы очень беспокоимся за Вас и надеемся, что вы не попали в ряды армии, которая начала высадку...» Он разглядывает треснувшие при пересылке часы отца девочки и понимает, что сможет начать жить заново.
Сэлинджер, как большой писатель, угадал, сгустил, сконцентрировал сюжет. Такие письма – от незнакомых девочек из Европы и Штатов – приходили многим на фронт. Их и сейчас можно найти в архивах. Сэлинджер пишет всегда о вещах глубоко частных и маленьких, но принадлежащих всем без исключения. А потому больших и важных.
Его пытались демобилизовать возле Нюрнберга с диагнозом «боевое переутомление», психиатры требовали отправить его в отставку. Но Сэлинджер оклемался. Об этом он писал Хемингуэю, с которым познакомился на фронте. Ему, правда, не понравилось, как Хэм, демонстрируя сноровку снайпера, однажды снес голову цыпленку. Сэлинджер бы никогда так не сделал. Позже, в рассказах, в порядке разговора с самим собой, он будет старине Хэму отвечать. По ряду позиций. В этом отношении к цыпленку – человеческая и писательская разница между великими американцами. Один писал о настоящих мужчинах, второй – о настоящих людях.
Сэлинджер любил юных дев. Это было связано не с эротическими предпочтениями, а с метафизическими. Юное существо, как ему казалось, еще не успело поддаться обаянию общества липы и пошлости. Первый брак его был очень странным – Джерри женился… на нацистке, занимавшей, впрочем, крохотный пост в фашистской армии. Сэлинджер сам ее арестовал, и уже через несколько месяцев они поженились. Ее звали Сильвия, и она, как свидетельствует сестра Сэлинджера, была типичная немка – высокая, тонкая, колкая и ученая. Можно себе только представить, что это была за страсть – короткий, физически и эмоционально бурный брак еврея и немки. Переезда в Америку она, эта страсть, не пережила.

16-летнюю Клэр Джерри увидел на вечеринке у друзей. Высокий смуглый красавец, он был уже известным писателем, властителем умов, к тому же был не один – с дамой. Другие дамы вспоминали, что его окружала в те годы какая-то «черная аура», косившая женщин наповал. Клэр тоже скосило. Она была еще школьницей. На ней было потрясающее платье, напоминавшее дикий ирис – голубое с синим бархатным воротничком. Это потому, что она подрабатывала манекенщицей (о чем потом не рискнула ему сообщить). Ее глаза сияли, Сэлинджер сияние заметил, но как порядочный человек – при даме – не подошел. А только потом взял адрес у хозяйки приема и стал Клэр писать. Писал весь учебный год. Из писем вырисовывалось, что знаменитый писатель увлекается индуизмом, занимается со всякими гуру и свами, а также медитирует в центре дзен-буддизма. Когда она приехала в Нью-Йорк, Сэлинджер повел ее в свою квартиру.
Квартира была черная. В черной-черной комнате. Все, включая простыни, было черным. Депрессия? Так после объясняла Клэр-жена. С другой стороны, черный в буддизме – цвет ветра, стихии перемен. Как говорил один из буддистских учителей, цветов не существует: «В изначальном уме нет ни цвета, ни черного, ни белого, ни слов, ни Будды, ни Дзена, ни тибетского буддизма». Черный символизирует бытие без поступков, абсолютное, с которым и нужно слиться в медитации. Клэр испугало отклонение от нормы. Но и весь Сэлинджер был таким отклонением. Он попросил ее бросить школу и переехать к нему в Корниш, в домик на горе (к тому времени он уже купил дом-развалюху и там, вдали от Нью-Йорка, окопался). Поставил перед ней ультиматум. А когда она отказалась, исчез. А вместе с ним и смысл жизни Клэр: она уже была по уши в Сэлинджере, «в нем заключался весь мир, в том, что он сказал, написал, помыслил». И она слегла, причем серьезно, в больницу. Не для такого хрупкого ребенка испытание. Когда же он объявился – через год! – она переехала к нему без всяких проволочек.
Убежать с невестой – лейтмотив творчества. Главный герой его повестей Симор Гласс, рупор писателя, в котором отразились сэлинджеровские воззрения на мир и поведение истинного праведника, умоляет невесту Мюриэл бежать с ним накануне свадьбы. Они сбегут. Но позже, в рассказе «Хорошо ловится рыбка-бананка» он отправится в отпуск с Мюриэл-женой и, сидя в банном халате посреди гостиничного номера, где рядом спит молодая красотка-жена, пустит себе пулю в висок. Вот такое развитие романтической истории. Почему 31-летний главный, да и ведь любимый герой пускает себе пулю, а его создатель живет жизнью долгожителя? Оба буддисты, оба не боятся смерти. Ответ на этот вопрос – родственник ответа почему 40 лет молчит Сэлинджер .
Женщины отвлекают. Женщины мешают. Возьмешь с собой в свой мир женщину, а если она не та – беды не оберешься. И сам Холден из «Над пропастью во ржи» мечтает притвориться глухонемым, чтобы не надо было ни с кем заводить всякие ненужные глупые разговоры. Построить себе на скопленные деньги хижину и жить в ней до конца жизни. Встретить какую-нибудь красивую глухонемую девушку и пожениться. А детей от всех спрятать, купить книжек, и выучить их читать и писать.
На время публикации «Над пропастью во ржи» он поспешил убраться из Америки: «Публиковаться – это чертовски неловко. Надо быть последним олухом, чтобы решиться на это; это все равно что идти по Мэдисон-авеню со спущенными штанами». И дело здесь не в обнажении, а в дурацкой ситуации, когда вынужден привлекать к себе внимание. Всякий писатель мечтает о книге, но ощущение стыда, сопровождающее эту мечту, посещает редких, слишком требовательных к себе натур. Писатель, создатель героев-бунтарей и нонконформистов, и вот тебе на – становится знаменитостью в мире туфты: это ужасно неловко и нечестно.
Молчание Сэлинджера было убеждением. Молчание в дзен-буддизме означает высшую ступень самопознания. Но иногда человеку, который добрался до немыслимой высоты, приходится спускаться и объяснять бестолковым очевидное.
Так, Сэлинджер написал своему биографу Иэну Гамильтону письмо, где просил даже и не начинать свой труд, поскольку он причинит боль самому писателю и его семье. Писатель (и потом выяснится, справедливо) боялся искажения собственных слов и поступков. Впоследствии он засудит биографа за раскавыченные цитаты, и большая часть биографии будет изъята из книги.
Мечта Холдена Сэлинджеру удалась только частично. Сам он прикидывается глухонемым вполне добросовестно. Но брак с Клэр, увы, не стал воплощением мечты знаменитого подростка.
Еще до свадьбы Клэр, трепетавшая перед Джерри, стала его послушной ученицей. Они вместе читали книги всяких гуру – для повышения духовности. Католическая Клэр бывала с мужем в центре Вивекананды и даже ездила к какому-то великого индийцу. Но задрипанная, по ее католическим меркам, индийская хибара – ни фресок тебе, ни витражей – не произвела на нее должного религиозного впечатления. Но все равно было хорошо. Было ощущение единства. Когда же они поженились, стали жить вместе, а Клэр забеременела, отношение к ней Джерри изменилось. Чистая и непорочная девушка оказалась «мешком со слизью, грязью и испражнениями», как изящно выражается его дочь Пегги. Клэр оказалась неидеальным человеком. Хотя истинная причина кризиса могла быть и другой. Несчастные семьи, как и счастливые, несчастны глубоко индивидуально. Клэр не понимала его уже тогда. И, к сожалению, не поняла и позже.
Клэр оказалась в изоляции: Сэлинджер, устав от шумихи, да и, видимо, в силу душевного устройства, не чувствовал нужды в общении и сидел, как филин, в своем «бункере». А порывы жены пообщаться со своей мамочкой, «ужасной вруньей», олицетворявшей приличное общество, то есть, по Сэлинджеру, общество «туфты», им тоже не сильно приветствовались. Регулярно семейство Сэлинджеров видело лишь мусорщика и иногда – журналистов-папарацци, которые пугали детей, свисая с окрестных веток. Список санкционированных для общения лиц был строго ограничен. Всякий пустозвон отметался. Дочь Маргарет всю свою толстенную книгу мемуаров причитает, что он лишил ее детства и отшельничеством своим вселил в нее все мыслимые сексуальные комплексы.

Дом в Корнише не был последним словом евроремонта. В нем не было детской, проводка шла как попало, вода лила ржавая, оставляя на рубашках при стирке пятна. Клэр выбивалась из сил с домашним хозяйством, ее, конечно, можно пожалеть. Но и Джерри, тут же оговаривается дочь, работал по 16 часов в сутки! Он писал, отвечал на письма, общался с издателями, редактировал, а когда завершал домашний вариант текста, и вовсе уезжал на несколько недель работать в Нью-Йорк или Монреаль. Он жил если не сказать обычной, то весьма напряженной жизнью. И в чем его можно упрекнуть? В черствости? Такая работа у писателя. Надо сидеть за столом. И чтобы над ухом не жужжали. «Нельзя найти спокойное место. Иногда подумаешь – а может, есть, но пока ты доберешься, кто-нибудь прокрадется туда перед твоим носом». Крик души, да и только. Это сейчас писатели все больше тусуются, готовят омлеты в телеэфире, меряют там же платья, ведут телепередачи к себе домой знакомить с домашними любимцами. Скоро на льду начнут кататься. Сэлинджер вел себя как настоящий идеальный писатель. Может, он и был тираном для семьи. Но довольно быстро он понял, какими далекими могут быть люди, живущие под одной крышей. Оправдывать Сэлинджера – дескать, жену взял недалекую, не оценила его величия, – смешно. Набокову определенно повезло больше: в виде жены он получил идеального друга, читателя, секретаря, корректора и душеприказчика.
Как бы то ни было, после рождения дочери Клэр была на грани самоубийства. Она ревновала Джерри к новорожденной, целыми днями лежала и смотрела в потолок. В ее голове вызрел сумасшедший план – убить 13-месячную Маргарет, а потом и себя. Собиралась она это провернуть в гостиничном номере. Сэлинджеры должны были ехать на вечеринку «Нью-Йоркера». Но в последний момент крыша писательской жены вернулась на место, и Клэр сбежала к родителям. Потом Сэлинджеру пришлось умолять ее вернуться. Через три года родился второй ребенок, Мэтью.
Сэлинджер очень любил детей. Иначе откуда это знание механики детства, присущее его прозе? Кто лучше него знает, что дети считают себя большими, что они не смеются даже над очень смешным, когда обижаются, а что, обидевшись, они идут в другую сторону, но все-таки не выпускают тебя, взрослого, из виду, чтобы не потеряться, и что целый день в зоопарке они могут смотреть только на тюленей и больше ни на кого.
Чему учил он свою дочь? Быть славной девушкой. «Если не сможешь быть умной и славной девушкой, я не хочу видеть тебя взрослой», – говорит один из его героев. Быть славной – это значит быть собой, не прогибаться под мир, не называть каких-то кретинов сущими ангелами, не красить губы, не ломаться, не позволять себя тискать подонкам. И, конечно, дети, у которых папа – писатель, были обеспечены удивительными сказками на ночь. Детей он впускал в святую святых, свой рабочий бункер – там стояли жестянки со сладостями и попкорном, висели их рисунки и были разложены бумаги. Вот бумаги трогать не надо было, дети тогда уже понимали, что это опасно. Но отец не был бякой и бабаем: с детьми и их друзьями Сэлинджер мог долго разговоривать как свой в доску. Не об уроках, а о чем-то важном.
Пруд с утками и карусель в Центральном парке Нью-Йорка – главный ландшафт «Над пропастью во ржи». Он был и привычным местом прогулок сэлинджеровских детей. Их писатель часто брал и в круизы, и в другие города. А вот с женой он выезжал редко. Даже на прием к обожаемому им Кеннеди не поехал, хотя Жаклин лично уговаривала его по телефону, а жена, измученная отшельничеством, мечтала о выходе в свет и вечернем платье. Какое может быть платье, когда духовный выбор на кону? Джерри показалось, что Клэр слишком тщеславна, хочет блеснуть на балу. А такого растления духа он допустить не мог. А может, ему самому не хотелось оказываться снова в светской толчее.
У Сэлинджера есть ключевое понятие, обозначающее близкого человека, – ландсман, земляк. Но землячество это высшего порядка. С женой желательно быть ландсманом, иначе и брака не выйдет. Детям он в качестве проповеди на будущее часто повторял: перед тем как вступить с кем-то в брак, убедись, что смеетесь над одним и тем же. Видимо, Клэр смеялась совсем в других местах. «Но кого я никак не мог понять, так это даму, которая сидела рядом со мной и всю картину проплакала. И чем больше там было липы, тем она горше плакала».
К фильмам Сэлинджер подходил ответственно: дома стоял кинопроектор, и долгими зимними вечерами крутили стоящее старое кино. Хичкока, к примеру.
Так же и к книгам. Он, как его герой Симор своих младших братьев, натаскивал детей с невероятным упорством – рекомендовался список книг, среди которых Флобер, Бальзак, Сервантес, Вивекананда, Франс, Толстой, Джейн Остин, Раджа-йога...
Сэлинджер всегда делал ставку на детей. На своих, чужих. На чистоту и настоящесть. Дети отплатили не лучшим образом. Предательство дочери – ее мемуары – очевидно. Парадокс, но у писателя, кому едва ли не лучше других удавалось детство, родился бездарный графоман. Хуже о своем детстве, чем Маргарет Энн Сэлинджер, не писал никто! Все оплетено лианами банальных сентенций и чудовищных метафор. Описывает, к примеру, как с папой искала воду – тут же сбивается на свои чудодейственные способности экстрасенса. Да ты вспомни, что он при это говорил! Она выставила на торги переписку – с двух лет Сэлинджер писал своей любимице письма, и каждое письмо, можно догадываться, шедевр. Он писал: такие девочки, как Пегги Сэлинджер, не растут на деревьях. Ага, их выращивают в семьях гениальных людей – не в силах их понять, они всю жизнь обвиняют родителей во всех своих бедах. Лот достиг 170 тысяч долларов, и она отозвала письма с торгов. Устыдилась? Как же! Рассчитывала получить вдвое больше. Другая мадам, его бывшая любовница Джойс Мейнард, успешно продала письма Сэлинджера: их благородно выкупил знаменитый программист Питер Нортон и передал писателю. А журналисты на торгах обозвали Джойс Мейнард - пиявкой.

История с Джойс Мейнард похожа на все истории Сэлинджера. В 18 лет Джойс прославилась как писательница – написала в журнал эссе о собственной жизни. Сэлинджер увидел в девочку чистую душу и, конечно, поспешил оградить от тлетворного влияния мира. Завязалась оживленная переписка, в результате которой Джойс бросила учебу и переехала жить в Корниш. Через девять месяцев он безо всяких объяснений отослал юную возлюбленную куда подальше. Она тут же – вот сноровка, а! – накатала книгу о знаменитом писателе. Симптомы проявлялись те же, что были у Клэр: да, он божество. В нем вся жизнь – только о нем все помыслы и грезы. Как не потерять любовь своего идола – основная забота. А вот это сделать было сложно. Очень скоро стало ясно, что и Джойс не родственная душа. Она, правда, все валила на систему питания. Сэлинджер совершенно сдвинут на пище. Он же буддист и йог! Поэтому едят там только специально приготовленное полусырое мясо, сырые фрукты и овощи. Все запрещенное (мороженое-пирожное) называется словом «яд». Хотя дочь Маргарет, например, вспоминает, как они ездили есть широко разрекламированный Сэлинджером лучший в Америке семислойный шоколадный торт. И Сэлинджер лопал с удовольствием. Да, он сдвинут на диетах и оздоровлении – то ел фрукты, то овощи, то вообще увлекся макробиотикой – но, извините, у каждого свои недостатки!
Ладно, пища, но 53-летний писатель пытался юной красотке втемяшить, что не надо выступать в ток-шоу и хотеть славы – вот уж где поистине старик не в своем уме!
Расставание с Сэлинджером оставило след в душе низвергнутой девушки. Она – на гонорары от мемуаров – купила домик на отшибе и попытась жить так же, как он. Чтоб доказать что-то и кому-то. Не вышло: желание славы перевесило. Теперь Джойс известная авторица второразрядных романчиков и статей в глянце.
Джойс не была единственной корреспонденткой Сэлинджера. Однажды у друзей она узнала, что их няня переписывалась с Сэлинджером и сбежала, бросив мужа и ребенка. Няня на фото выглядит очень юной и невинной. Когда же Джойс спустя годы прорвалась к корнишскому домику, чтобы сказать бывшему кумиру все наболевшее, то столкнулась там с юной няней. Это и была третья жена Сэлинджера Колин, она на пятьдесят лет младше его.
Одна надежда на Колин.
Потому что Сэлинджер очень невезучий человек. Он сбежал от общества, в котором было невозможно понимание (не зря его герой Бадди Гласс может рассказать правду только глухонемому старичку).
И попал в общество непонимания. Глухого. Им стала семья. А ведь куда противнее, когда тебя не понимают родные. Когда ты их ненавидишь до визгу.
Сэлинджер – буддист, индуист и человек в поисках просветления. Маленький старенький Будда. Он увлекся буддизмом, когда тот еще не продавали в супермаркетах, не говорили о нем. Он считает, что религию и имя дети должны выбирать сами, когда вырастут. Поэтому даже котам в доме Сэлинджера полагается свобода: их зовут киса первая, вторая и третья. Вся жизнь, считает Сэлинджер, «майя», иллюзия. Сэлинджер всегда был одержим жаждой познания. Он снабжал щедрыми пожертвованиями и дзен-буддистов, и индуистов Веданты, и сайентологов, и последователей «христианской науки». Можно подумать, человек может начать отчаянные поиски бога, если он внутри себя сыт и спокоен.
Вот Фрэнни, героиня одноименной повести, в свои 20 лет отказывается жить по правилам, делать карьеру, она лежит и смотрит в потолок. И повторяет иисусову молитву беспрестанно. Такой у нее заскок, начиталась русской книженции про какого-то старца. А все почему? У Сэлинджера всегда есть причина, крохотный камушек в маховике, пустивший все наперекосяк. Девушка уходит из театра, бросает любимое дело только потому, что в пятом ряду раздался животный смех.

Для Сэлинджера уход в себя был неизбежным финалом духовного пути, чертой счета, программным заявлением. Формат писателя в удаленном доступе – единственный фактор, способный сдержать превращение литературы в отрасль медиаиндустрии. В поп-культуру. От великих молчунов периодически ждут великой правды. От Солженицына ждали правды по Беслану, от Сэлинджера – по Вьетнаму. Молчание – хороший ответ. Кого-то он разочарует. Но для кого-то станет ответом исчерпывающим. В мире, где все кричит, красноречивее всего – молчать. Молчание – это всего лишь звуковой фон, саундтрек к фильму «Жизнь Сэлинджера». Если он впускал людей в свою жизнь, то был веселым, обаятельным человеком. Но когда абстрактные люди, люди как общество, замахивались на святое, был нетерпим. В 74-м году он дал интервью с единственной целью: еще раз попросил не тревожить его, не задавать ему глупые вопросы, над чем он работает, и не ждать от него публикаций.
Говорят, Сэлинджер молчалив, упорен, озлоблен и вреден, как подросток. Он якобы застрял в детстве и в своем герое. Он все еще где-то там, «над пропастью во ржи». Его сердцу 14 лет, как поет Борис Борисович Гребенщиков. Версия драматическая, но с миллионом погрешностей. Как вы помните, Сэлинджер в 16 лет отправился в военную школу, а военные школы это не конфетка, сами понимаете. Во-вторых, он чурался всякой семейственности и даже к любимой мамочке не был шибко привязан в зрелые годы, а взял и стал жить один, на отшибе. В-третьих, он и впрямь, как Холден Колфилд, искал девчонку, от которой можно балдеть всю жизнь, но так поступают многие мужчины, если не все. Это к слову о трех женах. В-четвертых, с того момента, как его лицо было напечатано на обложке журнала Time, ему нигде нельзя было с этим лицом появиться. Популярность его была почти битловской: школьницы верещали, как недорезанные, и хотели, чтобы он их ловил во ржи – и не только. В адрес его и семьи стали приходить письма с угрозами от маньяков. Короче, весь суповой набор последствий славы был в его распоряжении, а характер при этом не располагал к интервью, а все больше к медитациям, книгам и совершенству духа. Это мальчишество? По-моему, это наоборот: взрослость. У Сэлинджера другая проблема.
Его любимый и центральный герой – не подросток Колфилд, а самоубийца Симор. Гений во всех отношениях – тонко чувствующий, с так высоко задранной духовной планкой, что и самому надо изловчиться, чтобы барьер этот взять. Новый мессия и мессия, неизвестный миру. Не нужен он миру. Гений уходит во цвете лет. А Сэлинджер остается жить и живет очень долго, но мира – подлого, фальшивого, липового – себя лишает. Месть ли это за непонимание? За устройство мира? Или буддистское равнодушие и устремленность к черноте, небытию, растворению в великом ничто? Это парадокс. Такое ощущение, что мир нарочно не отпускает долгожителя из своего пустоцветного мелькания, буйства, суеты. Чтобы мудрец напоследок понял что-то важное. Постиг непостижимое. Сообразил наконец, куда деваются утки.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments