нежность
В ванной у меня нет мочалки. Живу у них две недели, а мочалку никак не куплю. Без мочалки это, конечно, не мытье, а омовение. Ванна у них гулкая, пустая, застенчивая, как все ванны после ремонта. Зайдешь после купания Тусика, возьмешь в кружавчиках пены распаренного, горячего утенка – пластиковое тельце пахнет комбинатом, формальдегидом, дрянью химической, нагретой и вредной, но еще и чем-то, чем-то меньшим, чем слово детство, но в это слово вхожим. Купанием, когда ты еще не властен был над своим телом, а властен был только над флотилией утят. И нехотя вставал из серой ряски, бросая запачканных утят – смотри, сколько грязи с тебя, давай спинку потру – а ты все еще ловил курсирующее к водостоку пронырливое мыло, а не поймать, так предательски окажется под пяткой, да и хотелось бы знать на ощупь, гуще ли мыльная, самая близкая к обмылку вода. А опытная рука уже тащила наверх, ухватив за предплечье. И, потупившись – ну чтобы в глаза не попадало – ты покорялся ополаскивающему потоку, чтобы после, укутанным крест-накрест полотенцем, быть унесенным в глухую жару одеял.

В этом доме у меня нет мочалки, и как-то это неловко – а с детства осталась привычка быть отдраенным – и будто бы снова нет у меня власти над своим телом, и сижу я, взрослая и длинная, в окружении чужих, не по праву взятых горячих утят. Обычно я моюсь украдкой, быстро, походно, мы снова и снова отправляемся на прогулки, в леса, в поля, в город, и всегда моюсь как вор, не рассиживаясь, не рассусоливая, мало ли, кому понадобится ванная – мужу, жене, ребенку? А сейчас жена взяла ребенка и ушла надолго, в город, по делам, а муж спит, устал, небось, всю ночь шагал туда-сюда, туда-сюда, втемяшивая пространству, что в нем всего лишь пять шагов туда и пять шагов обратно. Обратно – не шесть и не четыре. Хотя, смотря, откуда уходить: бывает, уйдешь, а возвращаться придется дольше, чем предусмотрено обычной арифметикой.

То есть спит. И ванная – моя. Щеколда опять же. Страх – а разве нет страха? – страх везде, ложку возьмешь, а это ложка жены, коснешься, проходя,с Тусиком заиграешься – везде страх. Вежливость, целомудренность, обеды на расстоянии: все возьмем тарелки со стола и разбежимся от центра комнаты к краю, словно бы натянув пожарное полотно для кого-то, кто может упасть. Страх – как звук между нами, звук неслышный, звук-оборвыш, звук-осколок, перед смертью так пищит красная ниточка внутри лампы.

А гулкость в ванной необыкновенная и, то ли забывшись, то ли от нечего делать, я пробую голос, как воду пучками пальцев:

--О.. ооо…

немного кашля, немного тоники, перекатившись через порожек хрипоты, нащупать землю, ступить на первое ооо уверенно, чуть разбежаться, тут же задрожать землетрясением яяя.

опустела без тебя земля

Мне вдруг страшно хочется петь, и я иду на компромисс – думаю, что буду тихонько и для камуфляжа плескаться, поливать все душем, и это очень правильно: песня ведь была внутри машины, а дождь ее покрывал как тайну.

как мне несколько часов прожить

«как» получается таким мягким и подкупающим, выстланное к на кончике -- чистое маслице, подушечка, пух! -- что я и сама думаю: как?

И отчаяние этого "как" захватывает и шатает во все стороны, а везде вода, вот объятые нержавейкой душевые ливни, вот она прозрачная, ребром руки поверяемая вода ванной, а вот они слезы, смешаны и невидимы. Отчего, поди спроси, слезы: сам запел – сам же и заволновался.

также пааадает листва в садах
и куда-то все спешаат такси

На «ах» уже намотан соловьиный щебет, а «куда-то» скакнуло белкой, дало наверху трещину, легкомысленное вышло куда-то. Но это кажущаяся ирония, кому здесь до смеха? Голос вертится с ускорением, словно сейчас сорвется с него, как с лебедки тяжелый груз. Он раскручивается отчаянно, свободный и громкий, и вдруг упирается во что-то твердое, вроде арматуры, на которую огрызается бессильная дрель, после этого надо или замолкать или

только пусто на земле одной без тебя
а ты ты летишь и тебе дарят звезды свою нежность

сбивчивое, натыкающееся на себя "ты".

также пусто было наааа земле и когда летал экзюпери

к земле голос клонится низким колосом, вибрирует насмешливым оперное ааа. потом, мерно рассказывая, вдруг прорывает картонку задника, ввинчивается в неизвестное и непрощупываемое, как тьма, как глубина, как то, чему нет названия, и как бы не были сильны во мне и вежливость, и приличие, приглушить его, голос, я не могу

также падала листвааа в садааах и придумать не моглаааа земляяя

АААА

Голос взлетел, отпущенный, вверх от голубятни, и там, отбившись от стаи, наверчивал одинокое и запрещенное, в этой холодной высоте кому-то грозил, плакал, смахнутый щелчком, был низвержен, но снова карабкался, лез к молниям, к гневу небесному, к лиловому сгущению туч, к нечеловеческому лез, искрил, расшатывая отчанием провода

как прожить ей без него
пока он летал летал
и все звезды ему отдавали свою нежность

сосуды легких расступились, где-то коротко ломаясь, и вышла нежность с опушкой вздоха, молочная, облачная, смирение после бунта.

Стук в дверь:

--Ты что там? Что там делаешь?

--Я тут эээ… пою, в общем.

Он стоит за дверью, не двигаясь. Я тоже застыла, утята – со мной. Если он спросит, можно я зайду, я скажу, нет. Если спросит, тебе помочь? тебе потереть спинку? как же это выйдет убого, господи, подхихикивающая убогость выйдет, и я скажу, нет. Я скажу, нет -- что бы он не спросил.

Но он ничего не спрашивает, он стоит за дверью, может быть, облокотившись на нее, может, прислонившись лбом, может, просто положив вытянутую руку на дверь, как стоят ожидая. Вокруг двери тяжесть, будто бы за дверью еще одна дверь из тяжести и вот ее – точно не открыть. Можешь жить? Можешь жить вот с этим -- иди и живи. Спи, ешь, гуляй, насвистывай, умничай, корежься, придумывай, меряй комнату шагами. А я буду петь. Нестерпимо петь. Мне нестерпимо, но я буду петь.

Он убирает руку с двери – все-таки рука – дверь оседает со вздохом. Я слышу – теперь важна всякая деталь звука, далеко ли ушел, ушел ли без возврата –ходит по комнате. Я выхожу, скоро, нервно -- а на влажную кожу одежда наползает упрямой гармошкой -- одевшись.

--Ну что, позавтракаем и гулять? – спрашиваю с дружеским энтузиазмом, а мы ведь друзья, не так ли.

Он лежит, положив руку на голову и головы не поворачивая, слова произносит веско, словно его озарило на какой-то там святой горе:

--Я думал, ко мне в дом залетела жар-птица и поет песни. Такая сказочная жар-птица-девица и поет волшебным голосом.

Он поворачивает голову и смотрит на меня с улыбочкой. Это ж надо быть таким дуралеем в 36 лет. Жар-птица.

Это я дуралей? Он вскакивает и становится очень близко, так что на слова уже можно не рассчитывать. Только ты при мне больше не пой, договорились? Очень близко, когда перспективой съеден карниз губ, а глаза объединились в один пылающий черный глаз. Хорошо-хорошо. Только отпусти.

И уже на кухне, подгорала яичница, а я, поддевая край, вдруг, ну случайно, ей богу, случайно, как говорят, автоматически:

Опустела без тебя земля
если можешь прилетай скорей

http://www.youtube.com/watch?v=GdR7ldYyD9M