Города внутри
Внутри городов есть города. Это не новость. Шел-шел по своему городу, городу с таким-то названием, и вдруг сорвался в пропасть безымянного, другого. Юродивая топография, запавший как клавиша -- и смотря, что там, какое до-ре-ми -- ритм жизни, чудаковатая антропология горожан, которых нельзя принять за земляков и даже – дикий, как лекарственные травы, до дурноты взрезающий ноздри вкус другого климата. Все что и осталось в руках – веревочка маршрута, колымажный звук трамвая, который уже не придет, ведь ты тут же позабыл циферки на его выпуклом лбу. Не обязательно это случается на окраинах, не факт, что в спальных капищах, не всегда в постановочном, как туристическая открытка, безлюдье центральных двориков.
Попадая в силу разных причин – поиск особой сберкассы, как в моем случае – в города внутри, важно цепко схватить всякую деталь. Потому что, не покупая билет, не теребя турагента, без чемоданов и гостиниц, ты совершаешь прогулку по незнакомому городу.
Я хорошо знаю город: в нем низкие окошки кофеен не охраняют каменные, удивленно вытянутые макушкой к небу кошки. А здесь, стоило отойти от шумного проспекта, как ты уже катился вдоль кошек с узкими недобрыми глазами – катился гаврошем, с подскоком, кривлянием, вразвалочку, по выбоинам улицы, допустим, Эчмиадзинская. Лужайки были усеяны красным горохом рябин (склеванные бочки словно раненых, с выдавленной мастикой оранжевого ягод выдавали воробьиный набег). Здесь улицы разбегались, как школьники от заступленной точки, в разные стороны, и точка их азартного побега образовывала кружок, где грузно юлил троллейбус: незаросшее темечко пространства, не перешедшего в точную линию улицы или величие площади. Улицы разбегались наверх: наклонные мостовые – радость для самоката. Троллейбус тоже резвился: рогатая улитка с опасным ревом пролетала мимо, оставляя в памяти реактивно мелькнувший жестяной бок. Вдоль красной шахматки кирпичных домов с балкончиками, самостоятельно укрепленными сдобными деревянными ставнями или ажурными чугунными вуалями, стояли ларьки с рядом помятых кулей муки. Словно улицы состояли в цеховом братстве пекарей. Ремесленное шныряло здесь, как базарный вор: быстро, мелочно и бессмысленно попадаясь. Если нет, зачем, к примеру, три сапожные будки на одном пятачке улицы, возле недоплощади? В дверях одной, залатанной листовым железом и окрашенной в выдающий заплаты голубой, стоял сапожник -- покуривал, покачивал молотком и подшучивал над пыхтящим коллегой в окне напротив. Третья лавка с изящным рисунком сапожка, почти соскобленная временем с витрины, была заколочена.
Оказалось, что сберкасса моя закрыта на обед, есть сорок минут на блуждания в долинке трех улиц – и я зашла в обувную лавку: там, где работали, а не покуривали. Новый сапог уже домусолил мою косточку до размеров крупной суповой кости и я сунула его сапожнику со страданием, на которое только способна девушка в позе цапли.
--Пару дней на растяжке, утром приносите. А к этому даже и не вздумайте ходить – шарлатану. – озлился он на коллегу и после моих заверений в искренней преданности именно его лавке стал нещадно стал лупить по колодке молотком.
Я присела и озиралась: обувная лавка была скрещена с мемориальной, и из-за станка на меня тоскливо посматривал в молочной бирюзе эмалевого овала померкший, но еще живой – с приклеенной челкой и вставной саженью в плечах костюма – чей-то муж и отец.
После избиения сапога ходить в нем стало легче. Стало веселей заходить во все попало-двери. Под вывеской «Эривань», завитушки надписи словно обильно политы сургучом, оказался цех местного бизнес-ланча: за древней, со вспоротым нутром обивки, барной стойкой сидели угрюмые служащие соседних контор и поедали первое и второе. В другом доме был обнаружен крохотный, но убежденный театр пантомимы. Девушка с котом на руках, такая же роскошно круглая в животе, как и кот, вытряхивала половичок перед магазином товаров для животных. В канцтоварах пеналы и тетради были сметены в одну кучу перед задумчивой старушкой, что означало переучет.
Здесь, в согласии с названием улицы, попадались веселые армяне, гуляющие с сыновьями – дети были укреплены на плечах, как тельцы в зажимах рук пастырей. Рядом гордо шествовали тростинки-жены. Кудрявость улице добавляли туи и кипарисы, а во дворах кое-где – клянусь! – мелькал лавр. Воздух – вразрез с именем города – назло и густо пах югом и горной резью. В побелочном пространстве сберкассы над кассиршей, смахивавшей обеденные крошки с губ, стояли отец и двое братьев Азранян и, обгоняя друг друга скороговоркой возмущения, говорили: ты разве по-русски не могла предупредить нас, красавица, какие цифры писать?