Городской обормот, певец окраин, рэп-лирик, звезда контркультуры, увешанный званиями и критическими ярлыками, Родионов пишет о жизни в Тушино, Бирюлево, Бутово и Выхино. На первый взгляд. На самом деле – о жизни вообще. Городская свалка, куда из центра переехали люди-сдача, разменянные, как пятачки, и отброшенные на обочину богатой каракулевой Москвой, посверкивает шекспировскими страстями. Родионов читает и чувствуешь, как на тебя надвигается ужас длинных бетонных заборов и многоподъездных домов, районов, где переулки упираются в болото, где на фоне инфернальных пейзажей с ржавыми «запорожцами» бомжей спаивают эльфы, в пансионатах насилуют русалок, а в каком-то типичном блочном доме вершится черная месса.
«Кто из Козихинского переехал переулка
Кто из Столешникова переулка переехал
В одной квартире ждущая смерти бабулька
В другой наркоман чью смерть встретят радостным смехом.
Их в первую очередь сюда отсылают
Свои же родственники желающие иметь про запас хатульку
На пустыре здесь кошки лают
И собаки так страшно мяукают»
Впрочем, спрашивается, почему на спектакле Родионова – заунывные звуки синтезатора и завораживающе мрачная манера чтения – зал лежал от хохота. Не от ужаса ведь. А потому что Родионов мастер рвануть штурвал и весь этот каприччос ужаса обернуть в фольгу стеба: продавщица водки, бывшая проститутка с Ярославки, с которой беседовал о жизни лирический герой, оказывается Юдифью, замочившей хозяина ларька:
«Через несколько дней на каком-то пятидесятом грамме
Закусывая какой-то розовой рыбной жирной фигней
Я увидел ее лицо в мерзкой программе
Про тех кто попал в милицию и от этого злой»
Но Родионов не исчерпывается только жизнью в стиле Буковски под аккомпанемент мерзкого пойла, в народе именуемого «рашкой», с торчащим задником районов, которые выглядят как страшная месть, где
«Около ненормально забетонированной сберкассы
Так неестественно и несвоевременно
Выглядит малыш едущий в коляске
или если женщина идет беременная»
Он любит эти места – которые нельзя, по идее, любить, – только за то, что здесь живут люди. Плачут-смеются. И непонятным образом сохраняют в себе волшебное. Я рассказываю ему, что известный архитектор распинался по телику, мол, наши районы с жуткой типовой застройкой – на самом деле замечательный социальный проект. Родионов долго молчит, потом роняет: разве что со стороны построения новой социальной личности. Сам он действительно до шести лет жил в Тушино, потом в Мытищах, потом с 20 лет снимал что-то в центре – в мрачные 90-е коммуналки на Чеховской изобиловали историями как раз « в кассу» Родионова.
В Родионове главное – не тема, не рычаг трагифарса, стебной драмы, похмельного фантазма. Главное – лирика. За это женщины и любят мрачного, рычащего, гипнотически завораживающего поэта с угрожающей внешностью. Почему-то они чувствуют за рычащей оболочкой нежность. Хотя вне сцены, чтения и, как он сам уверяет, вдали от алкоголя, Родионов – тишайший, спокойный, вдумчивый. Наизусть помнит Рембо, Верхарна, Фета, Тютчева, Блока, Есенина, Мандельштама. Идем по Дмитровке, он говорит, что хотя и прославился как певец окраин, с 91-го база дислокации у него – центр. Пятнадцать лет работает мастером красильного цеха в музыкальном театре Станиславского. «Видите, балкончик, там раньше был цех декораций. Тверская, хотя я и отдалялся от нее в те самые районы исключительно пьяным, с друзьями, к кому-то в гости, о ней писать неинтересно». Поразительно, что Родионов – человек уже с наработанным авторитетом – сохраняет честность времени «дворников и сторожей». Это же совершенный мезозой – поэт и красильщик, заправляющий кипящими котлами! «Можно пойти в газету, – размышляет, видимо, не впервые, Родионов, – или найти другие источники литературного дохода, но тогда будет потеряна независимость. Когда надо писать, чтобы зарабатывать деньги, это уродует литературу. Перестаешь отдавать себе отчет, что хорошо. А без чего можно было бы обойтись». Родионов пишет то, без чего ему лично обойтись нельзя. И это отчетливо ощущает читатель. Окраины – всего лишь повод рассказать то, что важно.

Город тупиков, гаражей и заборов
Рождает истории, одна паршивее другой.
Я стою на пустыре с трудовой книжкой вора
И пою: под небом голубым есть город золотой