саша денисова - Сентябрь, 3, 2008

Одну тяжелую зиму своей жизни я прожила, слушая Патти Смит. (Хорошо, кода жизнь уже позволяет сказать о какой-то там прошедшей зиме -- тяжелая, пока живешь, не жалуешься, жизнь как жизнь, только после можешь позволить себе написать -- да, жил, да, страдал) И тот зимний холод слился навсегда с ее тяжелым, продувающим легкие, низким голосом. Казалось он выдувает одно сплошное "О". Круглое, плотное, как может быть плотна пуля по отношению к стенкам ствола. И все это страдание вылетало из меня -- в это чужое о.

Сегодня Патти Смит вышла на сцену, зал был еще твердым, несдвинувшимся, она аккуратно врезалась в него ножом, раскроила на пирог. Народ зашевелился, мягко стал шевелиться, без резкого всплеска. Голос ее сразу набрал привычную высоту. К ней даже сложно применить сравнительный метод, потому что никто особенно не помнит, какая она была. Ну чтобы говорить, а в те-то годы, наверное, она была ого-го. Во-первых, никто точно не помнит в какие именно -- те-то. А она -- герой 70-х. 70-е время консервации: время собирать плоды и сохранять их. Так вот: и она не менялась. В группах 60-х всегда разительный контраст -- одна песня в 67 году звучит с таким полным мэсседжем и уже растрепанно, или ускоренно или с сожалением - после 71. У Патти Смит ничего подобного. Сейчас просмотрела и поняла: Патти Смит -- джин из кувшина. Она -- дух 70-х: она всех их спасла, сохранив. Перепела, присвоив. Свои собственные песни -- пророчества, молитвы, громовые раскаты -- она просто не датировала. Они -- написанные вне времени.

Сейчас, глядя на 61-летнюю Смит -- а фигура ну если не 20-летней, то просто герлы, абрис, фактура те же, может, суше, тоже сохранившаяся по тем же чудесным законам, разболтанная майка джинсы, пиджак -- понимаешь, что эпоха прошла, а музыка осталась. В ее случае. Н то, что профессиональная музыка - ужасно не люблю этого сочетания -- просто ее музыка. Торжественная, низкая, четкая. Она создала свой вариант 60-х -- в кавер-версиях Харрисона или Хендрикса, просто втащив их в свой мир, отлюбив и отплакав ту эпоху и спев их совсем по-своему.

Она ведь потеряла и мужа, и брата почти одновременно: она умеет оплакивать.

Она и сама очень точная, как и ее музыка, математически точная в движениях -- сухими ручками аккуратно очерчивает контуры повествования, границы собственного чувства. Не машет, не трясет -- рисует рамочки, прямые линии. Не сдержанно -- а именно аккуратно, выверенно. Сплевывает. Никакой рисовки. Никакой истерики, как это часто в певицах -- слишком много соблазнов у поющей женщины, и там душу развернуть, и сям.

Она попросила вынести ребенка, потому что будет громкая музыка. Я сама мать -- улыбнулась. Она и впрямь мать -- но такая мать рок-н-рольная, мать-подруга. Братья-сестры, сыны-дщери. Песни ее перетекают в антивоенные заклинания. Под флагом peace она уже второй раз пляшет не в самой мирной стран. В прошлый ее приезд был Беслан.

Красивая -- конечно, красивая. Посадка головы -- как у русских поэтов.

От нее улыбаешься -- именно улыбаешься тоже точно, прицельно. Музыке. Ее удивительному голосу. Ей как духу из бутылки, утащившего в бутылку и себя, и время. Не чувствам еще --не той зиме, как в моем случае. Нет шума, гама, дребезжания. Нет и эйфории, и того слушателя. Но. Эпохи, они уходят, а музыка остается.

Когда мы состаримся, мы хотим быть на нее похожи. Две герлы в майках и джинсах, точно знающие, что нужно говорить миру.