Пейзаж с остекленением
...украденная у nutlet картинка вызвала к жизни вот такой вот рассказ что ли. Вместо того, чтобы с утра, как всегда задумано, сесть и поработать, делается черт знает что. ну, собственно говоря, nutlet и посвящается. кто захочет сверить, здесь http://nutlet.livejournal.com/155520.html



Оцлав Пруль всегда выбирал квартиры по окну. Он -- наскоком, бочком, увиливая средь мебели -- бросался к светлеющей части квартире, минуя растерянного хозяина или посредника, теребящих связку ключей, перечисляющих достоинства: ванна раздельная, соседей не слышно, в доме булочник, мясник и даже скобяная лавка.

Оцлав Пруль плевал на эти дела.

Он становился у окна, закуривал и, бормоча под нос, изучал пейзаж. М-такс, м-такс, вётлы, значит, три вётлы, осина, мятый запорожец, битая плитка, раскрашенный лубочными березами остов мусорника. Не густо, не густо, товарищи. Затем он вытаскивал из кармана циркули и линейки и прикладывал их к стеклу, отмахиваясь от вопрошающих надоед. Для Оцлава было важно установить гармоничность застекольного пейзажа, его соразмерность и созвучие. Здесь нельзя было пустить все на самотек и думать: эх, образуется. Образоваться мог примус на легком треножнике или кипящий чайник, но никогда заоконные свойства. Такие, как изморось заснеженных веток, пар выкипающих облаков, ползущее масло солнца на оранжевом торце соседнего дома.

Оцлав бы никогда не согласился жить в том доме в Западно-Южном отроге города: я и сама вспоминаю с содроганием, как два месяца тащилась по сугробам к свечной многоэтажке, заваливающейся со всеми жильцами в черный ковш леса с бороденкой бесснежных сосенок. В окне Западно-Южного дома были: скелет детского садика с торчащими сваями и арматурой (в этих апокалиптических руинах флегматично гулял дядя с резвящимся тузиком), подалее меловые коробки домов с нехитрыми козырьками овощей-фруктов, химчисток, парикмахерских, черная, жирная дорога и новый дом с приземлившейся летающей тарелкой на крыше (по слухам его построил Шойгу – для своей дочери и глядя на эту башню принцессы, горящую синими диодами и днем, и ночью, почему-то мерещились эльсиноры, мордоры, исилдуры, наконец, топот и ропот битвы, клекот мечей, кавардак атаки, ложечное звяканье лат). От светящейся тарелки было не уйти: я просыпалась ночью, застигнутая нападением света – во все окно заползала в комнату бессонным дождем принцессина башня, мигала и переливалась вращающимися фонарями-роботами, и все ночи были белыми и даже цементовый хитин детского садика горел белым.

Еще почему бы Оцлав никогда не стал жить в этой квартире: окну предшествовал балкон. Лоджия, так сказать. И, сидя за печатной машинкой, ты поначалу входил в пространство маринадов и солений, слежавшихся одеял, скукожившихся раскладушек, душных прежних пальто, нафталиновой поживы, состарившихся игрушек, зажелтевших книг по домоводству – а уж потом парил к небу, к сливочным надвершиям облаков, к голубиным траекториям, к извилистому ручью, прорытому самолетом.

Из тамошнего окна был изъят воздух и всякий раз, усаживаясь за письмо, мне приходилось пускать пузырьки кислорода, чтобы выжить самой. Оцлав никогда не приезжал в ту квартиру, панически предполагая удушливость химчисток, жирного асфальта и хозяйкиного маринада.

Другое дело – окно Оцлава. Его гордость. «Понимаете, мне ведь жить не здесь, -- говорил он квартирным владельцам, -- брезгливо тыча в кухню. – Мне жить с этим. С крышами, облаками, голубями. Иначе я просто не смогу. Если не дай бог там нос к носу стена. Или трасса, жужжащая в отдалении. Или пустырь с заходящим малинником солнца. Нет, уж увольте. Лучше шумливые соседи.» Так вот, помню, что он въезжал в свое лучшее окно с венценосным шиком. Были куплены бархатистое бордо с вкусом сафьяна и жженых почек, две дюжины льдистых устриц, черный кавьяр и перепелиные яйца. Болтая ногами с подоконника, мы смеялись и толкали тосты во славу чердачных котов. В окне все было измерено миллионы раз: треугольник крыш, скопившихся друг у друга за спиной, количество дыма из печных труб, сложенных, заметьте, кирпичиком, поскольку дом выигрышно возвышался над водящими хороводы крышами старых домов (никаких меловых коробок), перспектива уходила вниз, как канатная дорога с подвешенными желтыми торцами, на которых так славно оседает солнце июльским полднем, и даже крестовидная стрекоза антенны, торчащая прямо перед глазами Оцлава, не замедляла плавный слоновий ход домов к горизонту, где только угадывались мшистые холмы, а возможно, просто туманы, слои слипшегося воздуха, лунные вуали.

В его кабинете, где был отполированный агатный столик и вечная ваза с крохотными градинами белых цветов на скобках стеблей, окно наполовину заграждала прозрачная штриховка балконного поручня, а дальше шла кремовая щека дома, так близко, что его можно было погладить, потрепать, покормить овсяными хлебцами. Ласточкиной возне зигзагов вторили косые провода, снег дымился под пушечными хлопками труб. Все было прекрасно: гладь застекленных рам на белой стене удваивала белизну застекольного пейзажа.

Я и теперь все время думаю, зачем Оцлав так долго искал это окно. Зачем перебирал бусины квартир, возвращая их, прощупанные и ненужные своей мишурой, растерянным владельцам?

Мне в этом смысле повезло – я долго думала, что могу жить, не обращая внимания на пейзажи, заключенную в оконную раму, но оказалось, как важно знать – думать, писать, пить чай – видя перед собой: пряничный красный домик с белыми околышами окон и красную трубу, непрерывно, точно чайник, пускающую накипь белого пара в небо, а пар, ширясь и истончаясь китайским драконом, отбрасывает зловещую тень на торжественно застывшей новостройке напротив. Труба, угнездившаяся в белом полотне крыши, обросшая оркестром сосулек, принадлежит не заводу, как можно подумать, труба и домик похожие на конфетную фабрику, но на самом деле они что-то обогревает, придавая всему пейзажу яркость грабаревской зимы. Как важно видеть, что зимняя аллейка очерченных снегом деревьев перерождается в непроглядную летнюю листву и скрывает покатый угол дороги. А если поддеть зрением пряничный домик и чуть податься вперед, то там сложены кубики крохотных домов, среди них ржаной ломтик голубятни с крыльцом, куда каждое утро всходит серьезный дед и выпускает кружить около трубы стайку белых и красных, трепыхающихся голубей, всякий раз в 10 утра, и кофе без этих голубей, без этого их полета, с всегдашним отрывом одного, свободного и вывязывающего петлю покрупнее, был бы лишен утренней нежности. За красной башней шла другая башня – зубчатая, двухголовая, королевская башня сталинки, грациозное Ай-Петри, витиеватый ферзь местности. Справа спорил с ней запотевший от инея, блестящий, крупный металлический штырь, ввинченный в небо, теллурический принц города. В особо ясную погоду было видно его в полный рост, с росинками тающего снега, с каскадом льда, застывшим на мачте, с серыми отливом плоских шайб на его теле. В сумерках и ночью он выползал из облаков и туманов отдельными частями тела, в огненных сполохах торчал безголовый, страшный, саруманский. Когда он вызывал грозу, цепляя брюхатую свинцом тучу, то сам разражался львиными громами, гусеницами молний и, обвешанный люльках, полными испуганных людей, скрывался в зловещей мгле весь.

Оцлава нашли возле окна. Кровь не задела белых градин цветов и отблеска рам на стене. Да и агатовый столик оказался как будто бы для этого предназначен – оттирать было легко. «Что могло послужить причиной смерти?» -- спросил веснушчатый (отчего-то эти парни всегда особенно дурноваты) парень в форме. Я пожала плечами.

Полиция вызвала специалиста из конторы под названием «Остекленение окон»: карликовый слесарь-некромант со сморщенными руками, он долго шуршал циркулями в хордах домов, прикладывал линейки параллельно проводам, стучал молоточком по каждой печной трубе: «На каждый роток не накинешь платок. Есть окна, которым можно помочь элементарно -- промасленной бумагой или бычьим пузырем. А есть те, которые и из-под стеклопакета на вас сунутся. Не всегда, словом, остекленение помогает.»

Я последний раз посмотрела в окно Оцлава. В нем все еще было то, что он так долго искал. Слоновьей тропой шли, прижавшись друг к другу, дома, пуская паровозный, разорванный свистками, пар, масло предвечернего света плыло на зубчатых торцах с бойницами узких окон, между размеренными, сонными домами в узеньких выбоинах улиц шныряли дребезжащие трамваи, наверху пыхтели похожие на шахматные печеньица трубы, а там на горизонте стелились не то холмы, не то слои, не то вуали.