Цукаты
Мы с Осановой решили устроить вечерний променад. Написать о сладостях на сон грядущий.


Мне нравилось бывать в домах, где давали цукаты. Одним из таких домов был дом тети Лели Гречухи. Точнее, не дом, а такая же, как у нас с бабушкой коммуналка на этаж выше. Гречуха было похоже на уничижительное прозвище, вроде толстухи или стряпухи, но на деле было фамилией: она была какой-то дальней родственницей бабушки. И до революции весь дом был бабушкиных родителей, а бабушка еще была девицей, потом их уплотнили, а Гречухе квартира досталась от умершей какой-то то ли сестры, то ли тетки, к бабушке по родству приписанной. Поэтому бабушка, обучая меня миру и отношениям, говорила: только мы и Гречухи здесь интеллигентные люди.

Этаж был высоким, лестница -- темной и старой, а среди балясин опасно чернели пустоты – в одну из них вполне могла выпасть девочка. Я всегда замирала среди этих пробоин, ощупывала чугунный завиток уцелевшей балясины перед длинной дырой и старалась пройти дыру твердо. Но всегда покачивалась. И тут же видела себя лежащей, как в кино, в треугольнике лестничного проема, на полу с шашечками. Словом, подниматься было упоительно.

Гречуха была величественной женщиной и профессором химии. И меня, троечницу в этом предмете, подтягивала. Комнат ей с дочерью от квартиры осталось две штуки и я всегда забывала, где вторая, и выходя в уборную, потом долго стояла в забитом коробками, стремянками, велосипедами коридоре. Пока не отворачивался полог плюшевого коврика, прибитого к притолоке двери, и властная рука не втаскивала меня обратно в мир валентностей. Каждый раз давала себе зарок запомнить хитрость про дверь, скрытую ковриком. Запоминая, всегда забывала, где находится вторая комната, гостиная, за дверью обычной, многократно окрашенной и толстой от краски.

В гостиной стоял круглый стол, клеенка во многих местах была изрезана ножом, завивалась, заветривалась и темнела, в местах пореза выглядывал узор полированной древесины – какой-нибудь идеальный эллипс, достойный сатурна. В масленке желтело округленное тающее масло – его держали прямо на столе, любили бутерброды. Под колпаком в хлебнице тут же лежал хлеб и печенье. Сахарница с кусочным сахаром и щипчиками в виде ракушек – бабушка считала рафинад дорогим и реже покупала. Я долго разглядывала все это, грызла сахар, пока по длинному коридору несли чайник с кухни. Не могу сказать, что я испытывала такую любовь к химии, что ходила сюда с наслаждением. Или родство с единственными интеллигентными людьми во всем доме меня привлекало.

Просто здесь давали цукаты. И не простые, а домашние. Их давали в стеклянной вазочке, как варенье. Но что варенье? Кому нужно варенье?

Я вежливо старалась брать понемногу, но не получалось.

У нас цукат не бывало. Пенсия, повторяла бабушка даже не мне, а в воздух, тридцать четыре рубля. Можно ли прожить человеку на такую пенсию? Если бы твои родители были живы, ты бы как сыр в масле каталась, а так живешь со старухой, ешь ливер. Дураки твои родители, вот что.

Ливер я очень любила. И жареную мойву. Цукаты, как известно, берутся из апельсинов, но апельсины меня как-то мало волновали – их отсутствие, точнее. Апельсины надо чистить, а толку мало -- они кислые. А цукаты сладкие.

Тетя Леля давала мне уроки бесплатно, из родственных отношений и ходить я к ней стала часто. Иногда каждый день. Она даже немного удивлялась, потому что химиком я вряд ли собиралась становиться. Но цукаты давала всегда. Не жадничала.

Иногда в школу кто-то брал с собой цукаты. И были это непросохшие до конца апельсиновые корочки, либо слишком тонкие, либо горчащие, либо с нерастворенным, облепившим рыжую стружечку сахаром.

У тети Лели Гречухи цукаты были как мармелад. Сочные, ровно морковного цвета, мягкие как желе.

Однажды, кто-то из ее приятельниц – бабушка никогда не говорила подруга – принес нам коробку неизвестной конфеты. Это была сливочная помадка.

Помадка была рыхлая внутри и на языке превращалась из сухой крошки в острый, даже чересчур сладкий, плавкий вкус патоки. В белом мякише встречалась и твердая под зубом пирамидка рыжего цуката. Но он легко раскусывался и окислял прохладным цитрусом все это буйство патоки.

Но наверху все же цукаты были намного лучше. Во-первых, их было больше. и Они были всегда. Толстенькие и свежие. И почти красные, в сумме своей, если смотреть на горочку в вазе. Цукат можно было куснуть и даже пожевать. То есть, не мелочь. А вполне ощутимое лакомство. И потом этот вкус – желейный, дрожащий во рту, даже острый край плыл и растворялся. И горчинка. Тонкая как меленький песок на море. Такая же приятная.

В школе поражались, как же хорошо я стала знать химию.