рассказ "Поверхность карт"
ПОВЕРХНОСТЬ КАРТ

Изучать поверхность карт, отправляться в другие города, пялить на затылок кепку, складывать в пустой чемодан – пудру «Шанель», чтиво, заколки для волос – и расплевываться со всеми знакомыми тетками. А-га, дуры вы все тут, дуры! Скрежетать зубами с утра: вам не нравится мое молчание! Вы считаете его высокомерием. Получите, я уезжаю! Вы живете жалко и плоско, торчите на работе с девяти до шести, а после спешите кормить мужа, а он думает о том, какими вы были в двадцать. Прелестными, беспечными (как я сейчас, ля-ля) созданиями, томными ангелами, резвящимися хохотушками. И еще, но это тайна, он думает -- о маленьком дирижаблике, на котором уплывет сквозь облака. Подальше от вас: от тушеных кроликов, полных морковной стружки, от экономии в следующем месяце и покупки двухкамерного холодильника, подальше от обсуждений диет, исключающих абсолютно и навсегда чернослив и даже сушеную дыню. Мы изучаем карты, мы входим в небесных сговор с вашими мужьями и дуем, дуем на всех парусах подальше. От этого города, который подсовывает нам старых знакомых, телефоны которых мы давно и напрочь стерли ластиком. Их злорадные рожи – ага, не избавились от нас, нет!

У меня загадочная болезнь. Которая вызвана исключительно этим городом – Риваохой и этими людьми -- риваохийцами. Как только я вооружаюсь картами и вырываюсь отсюда, она отступает, заползает в карман походного плаща и дремлет, пока не учует под носом родной климат – зла и тревоги. Я борюсь с собственным телом. Я травлю собственное тело, запираясь в шкафу: я выдергиваю из него все волоски и расчесываю до крови. В другие времена меня назвали бы флаггелянткой, но это неверно. Я не усмиряю плоть, это она будоражит меня. Врачи перепробовали все. Особенно после того, как я вырвала себе все ресницы и брови. Они обматывали мои пальцы изолентой, окунали их в расплавленную резину. Без толку.

Сегодня утром, проснувшись после путешествия к морю в родной Риваохе, я услышала в трубке недовольный – мною – женский голос. Я не выполнила каких-то обязательств. Мол, я живу слишком беспечно. Пришлось чесаться, как раз дома никого не было. Вообще-то меня стараются не оставлять одну, особенно после того, как я вырвала солидный кусок мяса из подмышки – узрев какой-то бугорок. Теперь там зияет дыра. А что делать? Конечно, никогда не поздно залезть в шкаф: там укромно и не так страшно.

В университете меня приводили на занятия в специальном мешке – в периоды рецидивов. Развязывали для контрольных. Обычно, как только появлялась моя голова с примятыми от мешка волосами, кто-то из однокурсников неизбежно втюривался в меня. Учитывая, что на нашем курсе их было 8, у меня было 9 романов. Еще один преподаватель.

Мешок – неплохое укрытие. Но не идеальное. Прорези для глаз и рта не спасали от одиночества. Я старалась укрыться под партой – до сих пор в носу стоит этот волнующий запах старого дерева. Я изучала крадущийся почерк внутренних липовых швов, я сопела в кулачок и сосала палец, если становилось невмоготу. Но держалась. Слишком много людей вокруг. Балто-славянское единство навсегда слилось в памяти с темной дубовой, рассатавшейся от времени партой у окна, а вторая палатализация – с прокисшей облупленной сосновой скамьей на чердаке.

Когда болезнь отступала, меня помещали в реабилитационный центр. Шрамы залечивали специальными мазями – моя кожа очень быстро регенерирует. Но все же где-то они остаются. Я стараюсь не смотреть в зеркало. Раневая поверхность трепещет даже от взгляда. Но в моменты безумств – чем больней, тем приятней. Врачи пытались лечить мою голову – изгоняя темных духов, разрывающих естество. Я тщательно сопротивлялась.

Но как объяснить столь множественные шрамы любовникам? Рассказать о чесе, о лихорадке, испепеляющей меня? Рассказать о себе все: тающую балладу детства и дать право рыться в нежной мякоти жизни каждому фрейдисту, кто, по случайности, по житейской прихоти погружен в мою плоть. Никогда! И я выдумывала разные истории.

Один знал, что я была русалкой и запуталась в рыболовных крючках. Другой думал, что я заснула в поле и попала под сенокосилку. Третий -- что я была книгой в прошлой жизни. У него была теория, что на тело мое нанесли -- еще там, до моего рождения --неведомые письмена, и пытался их расшифровать. Глупец! Разве можно понять меня! Я сама бьюсь над этой загадкой! Разве можно понять все, что собрано во мне как нелепый гербарий?

Вот, скажем, это: синева сумеречных полотен над чернотой кустов, бегущая белкой над ними зелень холмов за окном горной маршрутки; волнистые лесные подушки, вздымающиеся, точно мох, между архитектурными кронами деревьев; шоферы малолитражек, спящие в картузах в тени персиков, просыпающиеся от моего случайного взгляда и ошалело уставившиеся в воздух; утесы, похожие на аккуратно отрезанные куски пирога с осадком песочной крошки у подножий, опустевшие кафе на перевале Учансу, где хозяйка протягивает миску горячей шурпы; деревни, окрашенные в голубой цвет с белоснежными кантами ставен, где на лавочках под вишнями сидят застенчивые влюбленные – какой-нибудь чумазый мастеровой в широких штанах и вихрастая пастушка с пригоршней семечек. Это лишь вчерашний день, когда я прощалась с морем. Всего одно несчастное вчера. Сколько же их было! Каждый человек – книга, о которой, кроме обложки, и сказать-то ничего невозможно. Никто не в силах их прочесть.

И вот он говорил, что я книга. Он был большой специалист по клинописи. Возможно, на моем теле можно найти и руны, и пиктограммы, но – боже, боже –зачем?

Пока я не поняла, что же делаю со своим телом, я не то, чтобы страдала. Хотелось ответов. Пока, однажды, после особенно яростной расправы с телом, мы сели с ним передохнуть. Нанесли успокаивающие маски, стерли кровь, закурили. «Уехать бы». -- прошумело в голове. Зашевелились на полке карты.

Найти бы мой город. Тот, который. Тот, от которого. Тот, с которым. Из всех известных имен найти неизвестное. Город с кособокими подъездами и луноликими лестницами. С готическими акведуками и крохотными машинками, похожими на божьих коровок, крадущимися вдоль обочин. С шатрами церквей -- в золотых звездах, задумчивых коровах и толстых циркачках на куполах. Город, где бы по утрам на площадях плясали молочницы и орали ослы, а под порогом можно было найти горячую булочку и крынку с простоквашей. Город, где мосты бы вырастали в каждой точке, куда устремлен взгляд. Подворотни были темны и влажны, как глаза в момент движений любви. Где осторожные мальчики на велосипедах догоняли бы тебя и закрывали глаза ладонями – кто это, угадай? Где бы яблони цвели и плодоносили одновременно. Где был бы остров посередине реки, а там жили древние греки и римляне одновременно, играли в баскетбол и принимали термальные ванны, а я бы объезжала их по гравийным дорожкам на экологическом каре. Чтобы бульвары начинались из точки Оперы и расходились радиально до самого горизонта – к почтамту, водонапорной башне, булочной, папирусной библиотеке, маяку и комиссионке. Чтобы лавка влюбленных длилась полгорода и огибала все фонтаны в нем. Город голубиной почты, подземных книжных лавок и бесплатных кофеен с обязательным бланманже. Отсутствие кухонь, ободранные дома, утратившие местами и штукатурку, и фасадность, но таящие в себя труху перекрытий и стрельчатость железных кроватей. И все это нарочито: никаких реставраций. Убогость декораций рождает в гражданах желание быть богом. Город воздушного маразма, исключительной нежности, взбалмошной элегантности. Город, в котором можно было бы не уходить от одного любовника к другому, а оставлять всех при себе, безо всяких обид. Где женщины и мужчины находят друг друга, как только этого захотят. Сердцем. Не то, чтобы рай. Так, предбанник моего личного рая. В котором есть один язык – щебечущий фуариско. Город с прекрасным именем. Тот, который. Тот, от которого. Тот, с которым.

И, конечно, безо всякой такой болезни. Разглядывая атлас мира, я вдруг заметила крошечную точечку, между двумя государствами. Непонятно, к какому он относился. И вдруг я почувствовала такой же трепет, как и когда выходишь из кинотеатра, прижав ручки к груди, пытаясь удержать птичку внутри, думая: как же по-другому буду жить я теперь! Ты заходишь на кухню, съедаешь холодную мамину котлету, отвечаешь невпопад и ложишься навзничь на диван, не разжимая рук. И неподвижно держишь нахохлившееся счастье перемен. Счастье знания. Куда стремиться. Так и в этот раз: точка ответила мне пульсацией. Как же по-другому буду я жить!

Город звался Жирсомвик. Волшебное имя. Имена близлежащих городов: Пентилея, Труда, Лаудомия. Жизнь там безоблачна. Жирсомвик – мужчина в окружении чудесных фей.

В лавке карт – кудесник, чаровник, звездочет -- господин фон Штраубиц улыбается мне. Справляется о моей болезни. Он нашел мне еще одного врача. Не стоит. Я приветливо киваю, ныряя в чащу магических кристаллов, улыбающихся будд, тамтамов, чучел крокодилов, дымящихся благовоний, над головой вермишель китайских звенящих трубочек и бамбука. Я любимая клиентка фон Штраубица. Каждую неделю я покупаю у него по карте. Он не спрашивает, зачем, хотя я не картограф. Фон Штраубиц – один из немногих в этом городе, кто по-настоящему симпатизирует мне.

Желая польстить, он говорит со своим диковатым акцентом:

--Вы не отсюда.

Вероятно, имея в виду, что я нездешняя. Это правда, безо всяких метафор. Мои родители – переселенцы. И это, думаю, бросается в глаза. Все население нашего Риваохи – яркие брюнеты с глазами-вишнями, с округлой приземистой фигурой. Я выше их на голову: в глазах смешаны лед и мята, волосы цвета ручья, о лице нельзя сказать ничего определенного. С детства я говорю и пишу на своем языке – фуариско – придуманном в детстве. Это моя тайнопись. И никто, даже тот, кого я люблю, не знает смысла моих летящих значков, испещряющих поверхности карт.

Я расписываю океаны, проливы, пустыни и, конечно же, города. Когда мои руки заняты чем-то, то не царапают кожу, и какое-то время я могу не думать о болезни. Итак, я расписываю словами карты, изменяя смысл географии. У каждого города и материка есть теперь своя история. Писать в тетрадях казалось скучным, и тогда – дело было еще в школе, когда мы заполняли пустоты контурных карт – я изобрела себе достойное занятие. На картах я написала три романа, пятнадцать повестей и четыре рассказа. Но издать их нет никакой возможности: я не пишу на городском кирауске, учить местную письменность мне скучно. Незнание позволяет мне игнорировать таблички «обед», «закрыто» и «прохода нет».

--Мне нужна карта Жирсомвика. – говорю я безразлично. Но кудесник слишком хорошо знает меня -- уткнулась в фолиант запыленного некрономикона и вожу пальцам по мертвым знакам.

--Это будет вам стоить вам недешево. – слышу мудрый голос старого пройдохи. – Мне придется заказывать его в Кассовице, я слышал его привозят оттуда. Шестьдесят четыре золотых, если получится. Заходите завтра.

От возбуждения меня охватывает неутолимое желание распороть свое тело, растащить на тысячи окровавленных кусочков, разодрать все поры и высадить туда цветы. Но я держусь до порога дома.

--Гратта-Тракля! Не смей трогать лицо! – кричит мама из кухни, зная, что я подбираюсь к щекам. Желая испугать меня, она всегда обращается ко мне по двойному имени.

И я засыпаю, и мне снится Жирсомвик, где в каналах с мясистой ряской дремлют упавшие велосипеды и никто не волочит их подъемными кранами наружу – чинить и снова кататься. Велосипеды спят в своих водных постелях и ждут меня. Я стану бросать им на воду полевые ромашки. Я буду завтракать на баржах, где толстый хозяин из люка достает охлажденное водой пиво. Где бармены мурлычут песни КримэндНайс, составляя для меня коктейли из самбуки и текилы. Где ждут меня. Где не будет утренних женщин в телефоне, врачей-дерматологов и морских лечебниц для аутистов. Одни возлюбленные, письма и летняя зелень.

Карта Жирсомвика лежит передо мной. Вокруг замолчавший мир. Я раскрываю розовые ленты, и вижу…

акведуки, мосты, бульвары, комиссионку, кофейни, лавочку …

Я раздеваюсь и ложусь рядом. Нет никого, кто теперь бы увидел рисунок шрамов на моем теле – линии улиц, квадраты домов, контуры парков -- и понял бы, что

никакая я не книга

Я карта.

Чемодан в руке. Кепка на голове. Все телефоны вычеркнуты, все парты изучены, все котлеты съедены.

Но, правда, никто не говорил, что, как-нибудь, объезжая Жирсомик на ржавом велосипеде, я, испещренная зарубцевавшимися бледно-розовыми улицами, не захочу стать картой другого города.

К примеру, такого, где все проспекты образуют тополиное кольцо. Где всегда июнь и граждане непрерывно чихают.