Подумаешь, звезды



Убегать из дому – ужасно волнительное занятие. Главное, правильно выбрать, куда бежать. Точнее, к кому.

За стеклянной дверью вспыхивал свет, его тут же заслоняли тени, кто-то, присев, боролся в коридоре с шнурками. Звонок дребезжал, входили, уходили. Задолбали. Дверь даже не закрывают, и я чувствовала, как по ногам ползет сквозняк. В мирное время сквозняка не допустили, мне бы досталось, а тут, конечно: гости. Мама кричала нарочно сердитым голосом: Рита, ну помоги же мне подать рыбу! Подать рыбу им! А ребенок уже и не в счет, подумала я злобно. Ничего, я вам покажу. Хватитесь, а меня уж и нет. И как назло, вкусно пахло.

В окне белел выступ соседнего одиннадцатого дома, а за ним, высоким, мелкими шашечками бежали к горизонту хрущевки. Темнело. Я прислонилась лбом к стеклу. Бежать к одноклассницам – вычислят по блокноту. Это тоже самое, что бежать в соседнюю комнату. Идиотизм. Бежать к мальчикам – а у меня было целых три, два Димы и один Сережа – было неприлично. Они жили не так и далеко, но не в нашем районе, а возле моей новой школы: на пятый трамвай сел и -- готово. Но неприлично. Сережа по кличке Гоголь жил с одной бабушкой в огромной квартире, родители его работали за границей. Он был ужасно влюблен в меня, так, что остальные его друзья, два Димы, помирали со смеху.

Сережа надевал на меня наушники, огромные, каждый почти с мою голову, садился напротив и смотрел, как я головой под музыку качаю. Могли так полдня просидеть. Он только улыбался, когда и я улыбалась, и скатерть зачем-то, ровнехонькую, разглаживал. Он какой-то старорежимный, Гоголь, скатерти у него на столах и еще он рубашки носит, а не майки, как все. Однажды он за чаем вышел и запропастился, а я вдруг чувствую что-то горячее на шее, обернулась, а сзади он -- стоит и смотрит. Белый как его рубашка. Я его спросила, ты чего, Сережа? Даже по имени, так испугалась. А он говорит, ничего, просто ты очень красивая. С тех пор я оставаться с ним наедине побаивалась. И потом, ужасно неудобно перед тем, кто тебя любит, а ты его нет. Как будто вы оба заразились одной болезнью, только он умер, а ты выжил.

Я познакомилась со всеми этим летом, на турбазе какого-то там завода. Меня туда пристроили, как говорит мама. Благодаря дяде Володе. Черт бы его побрал.

И в новую школу -- с литературным уклоном, можно подумать! – перевели тоже ему благодаря. Маме это стоило «если-бы-ты-знала-чего». Но я не знала. Знала только, что она ходила с дядей Володей говорить с директрисой и только один внушительный вид дяди Володи и то, что он «сама-понимаешь-какую-должность-занимает», и стало причиной моего перевода. Из «бандитской» школы в «приличную». Но я туда не ходила. Целый сентябрь и чуть-чуть октября. А потом меня накрыли.

Это все эта компания, сказала мама. Связалась с черт знает кем. А я сказала, что люди в четырнадцать лет уже взрослые и сами знают, что к чему. А мама, как всегда, в таких случаях сказала: ну и питайся из своего кармана.

Вот причем здесь питайся? Я что придиралась к рациону? И что у меня в кармане? Талончик на трамвай? Думаю, ну и ладно, проживу. И прошла гордо в свою комнату. А потом позже наливала чай, довольно голодная, но даже печенье из вазочки не взяла, из принципа, мама боком прошла мимо меня – по лицу видно, злющая – и склянки давай переставлять. И, уже дверь закрывая, сказала строго: котлеты в холодильнике.

А холодные котлеты тоже были очень вкусные.

Но теперь этому всему точно конец. После такого оскорбления я не останусь в этом доме ни минуты. Наконец в передней борцы со шнурками разошлись и даже погасили свет, и я с рюкзаком, где самое необходимое – свитер, тушь, блокнотик, карамельки – вышла. Перед этим посидела на дорожку – вот и весь обряд.

Возле одиннадцатого дома, как раз там, куда заходишь и не видно с моего балкона, есть телефон-автомат. Телефонная трубка пахла чем-то тревожным, не знаю, как вам, а мне все время кажется, будто в мембране дырки уходят глубоко, в другой мир и оттуда веет холодом, сыростью, тоннелями. Всегда немного страшно от этих телефонов и я стараюсь тверже держать набалдашник трубки, плотнее прижимать его к лицу. Он сказал алло – с надеждой, будто бы зная, что это я звоню. Я бросила трубку и с удовольствием засмеялась. Нет, к Гоголю нельзя. Еще рехнется от счастья.

Одноклассницы отметались. Но все равно, думаю, наберу. Что скажут, просто интересно. Позвонила Елисеевой и скучным голосом сказала, что сбежала из дому и больше не вернусь. Задолбали, говорю, зевая. Елисеева затараторила, а как же, а что же? Да ничего, сказала я снисходительно, пойду к своим пацанам жить. Что у меня есть пацаны, в старой уже теперь школе знали, слава богу. Елисеева замолчала с уважением. Тут же расскажет маме, как только я положу трубку, ну и пусть. Еще я позвонила Лебеденко, Лавринец и совершенно уже непонятно зачем старосте класса Никодимову.

Никто из них не отнесся с сочувствием к моему делу.

Серьезных людей, к кому можно сбежать, нет. Кажется, что ты еще кому-то нужен, а если как следует копнуть, то и никому.

От этой мысли я расплакалась. И, всхлипывая, набрала еще один номер.

Еще была Катька. Я позвонила, она так чудесно засмеялась, потом, заслонив ладонью трубку, спросила у мамы разрешения, и коротко – хорошо, а то у меня двушки заканчивались – стала диктовать адрес. Говорит, запиши. Я еще подумала, зачем это. Запомню! Но все равно записала, я в тот момент была ей очень благодарна, Кате. Надо же, новый друг, совсем еще незнакомый, летом ведь только, на турбазе познакомились, а уже такая помощь. Нужно было ехать двумя троллейбусами, в район телебашни.

Это был очень странный район. Такое ощущение, что здесь люди не живут, сплошь административные здания -- черные, погасшие. Я помнила, что раньше, в детстве, мама возила меня в эту степь к репетитору по английскому. Дорога была страшно длинная, скучная, троллейбус гудел как истребитель, а тормозя, словно об этот нарастающий звук спотыкался, и сам ты, разомлевший от медленного хода, дергался в такт его кашлю и ненавидел все троллейбусы мира за то, что они ползут как улитки. Я помню, что мерзла, а когда мама говорила, давай, погрею руку, то, торопясь, засовывала ее обратно в мокрую варежку. Между нами не приняты были нежности – за руку держаться, обниматься и все такое. Хотя очень давно, когда еще был папа, меня часто брали на руки, мама любила качать, а папа -- таскать на копках-баранках. Смешное название – копки-баранки. Я потом спрашивала в других семьях, они не знают. Вы, наверное, тоже не знаете. Это когда тебя сажают на плечи и, подпрыгивая, бегут. Очень все смешно трясется. Квадрат окна, карниз, кудряшки традесканции на подоконнике, мама. Она смеется и кричит, Толик, аккуратно, дверь! Но поздно: у меня на лбу уже вспухает шишка, но я не плачу, а тоже смеюсь вместе с ними.

Хоть я совсем его не знала, района, но не боялась, наоборот было чертовски весело. Шприц телебашни шагал рядом, я помнила, что его нужно держать по правую руку. Иногда очень здорово идти по пустой улице и ругаться. Говорить, ненавижу. Дураки! Никогда так раньше не делала, но очень бодрит. Взрослые настоящие кретины. Они думают, что можно так обижать человека на ровном месте. И еще дверь ломать.

За перекрестком уже сияли веселые огни домов, горел росчерк «Продукты», закончились и пустырь, и обещанная краснокирпичная ограда, и там, возле светофора стояла смеющаяся Катька в стоптанных на внешнюю сторону сандаликах.

Катька взяла меня по-хозяйски за руку и поволокла во двор «Продуктов». Мне ужасно Катька нравится – у нее круглые, с обрывчиком щеки и тугая улыбка. У нее, что называется, есть лепка лица. Мама Кати, Ирина Александровна, с большой сердечностью со мной поздоровалась. Мне понравилось, что они обе не стали ничего выспрашивать, а просто отправили меня мыть руки. Катька показала свою комнату – типично девчачья берлога с плакатом A-HA и всякими зверушками на полочках, а еще комнату старшего брата. В углу спала собака, немецкая овчарка, она не залаяла, а только посмотрела на меня настороженно. Очень круто, если у твоего парня такая собака. Или у брата, брат это даже круче, чем парень – к нему в комнату всегда можно зайти и поболтать. На стене висело фото: вот брат Катькин был действительно красивый, не то, что Гоголь! Брат же и сам был похож на солиста A-HA: брюнет, что уже красиво, с точеным лицом и яркими глазами. Но Катька мне даже не дала толком рассмотреть. У нее была клевая манера брать за руку и куда-то тащить. Или брать за руку и начинать ржать. Мне казалось, это неспроста. Что такой человек, который так легко может брать тебя за руку, попадается раз в жизни. Ну, может, два.

Потом Ирина Александровна мягко попросила меня позвонить домой и сказать, что я у них. Я немного покочевряжилась – что это за побег из дому, если дома знают, где ты? Пусть поволнуются. Но трубка была протянута, мама сразу взяла, без гудков, и спросила, где ты, иди немедленно домой. Я сказала, что сегодня домой не пойду, а останусь у Кати. Она еще раз повторила, немедленно домой, и подозрительно затихла. Плачет что ли? Катина мама взяла трубку, легонько вытолкнув нас из комнаты.

Ну, сказала Катька с облегчением и хлопнула себя по коленям, теперь можно лезть на крышу. И мы полезли. Взяли сверток с бутербродами, лимонад, бутылку молока и пряники.

Дверь на крышу была аккуратной, окрашенной, шпингалет, весь в сталактитах застывшей краски, приклеился к железной оправе. Никаких замков и цепей, никаких досок, лаз был открыт. Вышли на крышу. Дунуло высокой, огромной чернотой, так что мы даже пригнулись. Я голову закинула, а там звезды. Звезды – маленькие, но до чего же красивые, можно рассматривать часами. Звезды сливались с огоньками района, между хрущевками желтел, подсвеченный фонарями, кудрявый бульварчик. Страшно было разровнять плечи и стать во весь рост, я двинулась неуверенно за смеющейся Катькой, а она шла напрямик к бортику. Не бойся, я, говорит, все время так сижу! Раз – и ноги перекинула над пропастью, мне аж дурно стало. Я, говорю, я лучше пока с этой стороны. Катька деловито расправила сверток и протянула мне бутерброд с сыром. Бутерброд был ужасно вкусным, хотя что особенного, казалось бы? В школе бы съел и не заметил. Но хлеб был правильно тоненьким и масла как раз в точку, сыр же оплавился, покрылся легкой испариной и кругло лежал на хлебе. И я дико проголодалась, дико.

Катька из всей нашей компании на турбазе была самой маленькой, ей только тринадцать, но она смышленая. Мальчишкам уже по семнадцать, они первокурсники. Мы о книгах много говорим, мне интересно. А Катька всегда смеется. Мы немножко снисходительно к ней относимся. Но, надо признать, Катька очень хорошенькая, лепка, опять же. Добрая и открытая, я за такое больше всего людей люблю. Встречается с одним из Димок -- по кличке Дыня. Сидим, я тоже взяла и ноги перебросила, вниз потащила страшная, ухающая пустота, озноб пробежал по телу и щелкнул в солнечном сплетении. Катька засмеялась, переложила бутерброд и взяла меня за руку. Я даже рассердилась, что она, маленькая, меня утешает.

--Смотри, звезды. – говорит. И хохочет.
--Подумаешь, звезды. – буркнула я.

А сама ем бутерброд и думаю, может, ничего прекраснее в моей жизни больше не будет, чем эта ночь на карнизе. Дома у меня больше нет. Ведь что такое дом? Место, где ты можешь жить и не замечать, как тебе хорошо. В гостях очень прикольно. Но только дома ты можешь ставить тарелки на пианино, хоть все пианино заставь, мама только поворчит. Можешь до ночи рисовать. Или тарахтеть на машинке. Или читать лежа. Или вынести поролоновые подушки из-под тахты на балкон – только надо что-то подстелить, чтобы не на цемент – и загорать. Или протянуть к одиннадцатому дому, а точнее, к Леськиному окну ниточку (полдня протягивать, кстати, очень сложная операция) и разговаривать с ней по спичечному коробку. Или переставлять мебель каждый месяц. Или прикнопить ватман и написать краской любую дурь. Ты же не можешь весь этот бардак устроить не-дома.

В гостях, конечно, очень прикольно. Но вряд ли даже в самых прикольных гостях тебе будут приносить – когда видят, что ты занят и увлечен – жареного карпа на блюдечке.

Катька видит, я чуть не плачу. Спрашивает, так из-за чего ты убежала. А я почему-то другую историю хотела рассказать, но чувствую, не могу, реву и все.

История такая. Не обязательно ее вспоминать, но расскажу. В шесть лет мама разбудила меня и сказала, сад вырубают, идем поможешь яблоки собирать. И их всех под топор пустили, скрюченные, узловатые такие яблоньки. Было почему-то темно, мы шли среди пахнущих, топором гладко срубленных и просто отодранных веток, когда древесина слоисто белеет под серой кожей. Откуда-то у нас были ящики и ведра и мы собирали яблоки прямо с веток, они, ветки, издавали что-то похожее на шелест, когда их подтаскивали, чтобы удобнее оббирать было. Яблоки были не дичка, но все равно кособокие, словно прижженные порчей, внутрь уходил жгут червячного лаза. Мы собирали до одури. Шелест казался страшным, словно живой кто-то шевелился. Вокруг черным стояла школа, и вдруг я заметила, как обнажилось небо среди крыш, лиловое, светящееся. А раньше было скрыто шапками яблонь. В небе что-то далеко гудело. Было похоже на войну. Там еще были семьи -- яблоки нужны были многим, здоровались как-то скорбно, без радости. И какая-то спешка была, вроде говорили, сейчас машины придут. Зачем его вырубили, где-то спрашивали. Сад никому не мешал. Яблоки были кислые, твердые, а мама все равно приговаривала, и сок сделаем, и варенье, а гнилушки на наливку. И потом долго они с бабушкой перебирали, склонившись над ведрами, жужжали комбайном, в доме стоял кислый запах яблок, в тазах коричневая жижа. Жмых, сказала мама. Я помню, что ушла в свою комнату и там плакала.

Плакала и потому что яблонь было жалко. И потому что мы бедные. И что нам надо выживать. Кто-то незнакомый, там, среди яблонь, сказал мне «сирота» и чужой рукой погладил по голове. Нас двое всего лишь. Бабушка не в счет – бабушка на коляске. И что я должна понимать. Обычные дети не должны, а я должна. И мы шли, тащили яблоки в ведрах. Я когда смотрела, как натянуты жилы на руках у мамы, вдруг почувствовала себя взрослой, но по-другому взрослой. Поняла вот это самое должна. И себя мне тоже стало очень жалко.

Вот сижу, реву. И Катька тоже ко мне прислонилась, ревет. Она говорит, любишь маму? Я говорю, да. Только она меня не понимает. Привела своего этого, дядю блин Володю, а он так ехидненько спрашивает, как у меня дела в новой школе? Знает, что я туда не ходила, благодетель блин. А я взбесилась и как заору, разве вы мне отец, какое ваше дело? А мама закричала, почему ты грубишь и как даст мне по морде… ну по лицу, понимаешь? Первый раз в жизни. Из-за кого? Из-за мужика чужого. И при всех, при тете Рите, тете Нине… Ну я заперлась в ванной, так они сначала уговаривали, а потом дверь выбили. Дураки. Ненавижу.

А Катька говорит, давай пряники попробуем. И мы стали есть пряники и запивать молоком. Очень вкусно. Я даже успокоилась.

--А Гоголя любишь? – спросила мечтательно Катька.
--Неа. – говорю. – Он хороший, но не люблю. Жалко, да?
--А я Дыню очень люблю. – сказала она вдруг и губки так сложила дудочкой, дико смешно. Задумалась.

Я вдруг подумала, что она и впрямь Дыню любит. Хотя и маленькая совсем. Может, она тоже эту ночь запомнит, хоть на крышу и часто лазает, а все-таки. Первая любовь – это серьезно.

Мы вернулись домой и нам тут же приказали укладываться спать. Брат Катьки заглянул и сказал нам, привет, стрекозы! Я смутилась. Ему 20 лет, очень взрослый, нереально взрослый. Но вряд ли я ему понравилась. Хотя…

Утром пес проскальзывал в комнату брата и я не удержалась глянула в сужающуюся щель. Он спал, ужасно хорошенький. Точеные щеки, с обрывчиком, похожие чем-то на Катины. Ничего-ничего, я вырасту и всем вам покажу.

--Рада, что ты в хорошем настроении. – сказала Катина мама и налила мне кофе с молоком из кофейника. Кофейник – это дико прикольно.

У Кати мне очень понравилось, у нее были разноцветные простыни, очень плотные, уютные, пахли не таким, как у нас порошком, спала на них беспробудно, как полено. Можно было бы еще раз взглянуть с крыши при дневном свете. Но мне почему-то ужасно захотелось домой. Я как могла сердечно поблагодарила Катину маму, Катьке хотела подарить что-то — у меня только значок Цоя был при себе, но мне его подарили, а подарки не передаривают. Катька проводила меня до перекрестка, долго и часто-часто махала вслед. Я оглядывалась, а она все махала. Все-таки здорово, когда кто-то вдруг возьмет и отнесется к тебе со всей душой. Только так и надо, если разобраться. Дорога домой – мимо краснокирпичной ограды, пустыря, телебашни, оживших зданий, возле одного роились студенты, потом на двух троллейбусах-заиках – могла быть и короче.

Мама открыла и, немножко попятилась, меня пропуская. Котлеты, говорит, в холодильнике. Хочешь, подогрею? И руки так мнет, одна в другой. Руки, видно, дрожат. Я даже отвернулась в окно. Говорю, не хочу, меня у Кати накормили. Но даже испугалась, как бы не обидно это прозвучало. И вспомнила.

--Мама, а давай кофе пить из кофейника?

Давай, конечно, говорит. И полезла греметь в сервант, доставать очень красивый, в колокольчиках, фарфоровый кофейник.

Хотя раньше говорила, чтобы я и не думала даже дышать на него.

Вы когда-нибудь убегали из дома? osanova -- да!


В текстах есть небольшой, но секретег. Кто откроет его, мы с Машей дадим пирожок. Ну или еще какой приз придумаем.