Счастье
СЧАСТЬЕ

Ане Пароваткиной

1.
В тот день я понял, что для нее все меняется. Течение времени, движение предметов вокруг своей оси, круговерть солнца в оконной раме. Еще пели сверчки и взмывали ужаленные сонной травяной любовью в лиловое летнее небо, еще не дрогнул первый лист, охваченный утренним холодом, и ты еще не остановилась в проеме двери, когда я, склоненный над шахматами, уронил в пустоту твое имя. Алеф. В твоих глазах как клей застывала мечта о новом, предстоящем приключении слов, о новом безумстве – последнем, солнечном. Тогда и наступила осень.

2. Упираясь в предметы на столе, в сонное злоключение чашки с кофе, движущейся посредством руки – поворот запястья, как ключ в двери, длинные синие пальцы с детскими ногтями подтягивают, чтобы долго помешивать черную липкую сажу, будоражить горло первым глотком, просыпаться, отрываться, и вспоминать – что это первый день для твоего рассказа. И начинаешь ты его своим именем. Я не помню, как догадался, как прочел в твоих растрепанных волосах. Ты открываешь дверь, не смотришь на меня, медленно бредешь на кухню, чтобы схватить цепкими пальцами сигарету – в твоей походке, в подергивании плечами. Алеф, ты сходишь с ума. Нельзя понять счастье. И ты решила писать, чтобы каждый, прочитав, сделался счастлив. Навсегда. Нет: это была дьявольская уловка, хитрый ход – как тот, когда, подставляешь слона на доске, чтобы добраться до ферзя – смех сумасшедшего, который точно знает, что ... Алеф, ты хотела быть счастливой. И только ты.

3.
Я захожу в комнату, расставляю на доске фигурки. Ты отворачиваешься.
-- Смотри, -- говорю настойчиво, чтобы твой лоб наморщился, чтобы отогнать мысли о детстве, когда впервые смотришь на шахматистов, и они кажутся тебе паноптикумом, восковым музеем, отполированным усердием и одержимостью, -- смотри хорошенько.
Тебе кажется, будто я вижу только шахматы. Нет, милая, нет. Я замечаю, как в окне среди снега и деревьев, деревьев и снега, умирает славная королевская рать, как спешат горожане с вилами и кольями добить рыцарей в латах, как крестьянка в чепце протягивает руку упавшему и захлебнувшемуся в крови. Ты говоришь – фигурки. Нет, это, понимаешь, жизнь. Тот упавший, твой неудачливый брат, Кромлих Скорм – бери, черпай лиловую жидкость из вазочки, хрусти засахаренным снегом – небом, зубами, отхлебывай чай. Король, захваченный в плен. Город умер за стеклами. Зима. Тягость. Мучение снежных мух в форточке. Хоботок последней оставшейся в живых твари тычется в вазочку, похрюкивает, посасывает твое варенье. К чему я это пишу, затевая игру, когда проще наблюдать за небом, следить за корневищами и червячками, подтачивающими их. Алеф, научить тебя играть в шахматы – единственный способ отвлечь тебя от безумия. А оно подкрадывается – отставь варенье, не корми его.
Я ухожу, и для тебя наступает ночь.

4.
Когда у человека есть дело, он не думает о точильщике. Он забывает о нем. О пауках в банках, скребущих душу за живое. Только мотыльки счастья, слово, летящее на свечу желания. Как только я понял, что могу потерять тебя, стал стремиться к этому. Поджидать других женщин в душных кофейнях, открывать тетрадь и записывать любые три слова, связанные с той или другой. Подумав о тебе, написал: когда-то, жимолость, точка. Когда-то, еще не охваченная пылом погони за счастьем, тонкая юная Алеф стояла и говорила странные вещи. Посмотри, зима – это Брейгель, это средневековье, застывшая графика человеческого отчуждения. Жимолость в прогулках по Ботаническому саду, еще все говорило, смеялось, ты еще не смотрела на меня удивленно (так мы были близки). Ты касалась меня, веяла мной. И тогда в зарослях, посмотрев на твои губы, зажавшие травинку, на кофту, повязанную на бедрах, я подумал, что, когда-нибудь ты скажешь мне слова, от которых останавливается сердце... Именно так может подумать человек. Теперь ты видишь перед собой пустоту, расцвеченную взвихренными буквами, холодом, рыцарями, кокардами, звездами, упавшими в ночную гладь. Как только задумываешься о возможности любви, сразу думаешь о точке, о том, что все конечно. Глупо думать, что будешь счастлив всегда. Всегда – это сейчас, дыхание минуты – кто стоял, охваченный внутренним пламенем, стоял возле форточки в автобусе, прислонившись щекой к стеклу, к запотевшему, истекающему влагой стеклу. И я помню это до сих пор. Если ты умрешь, я допишу это за тебя. Допишу – про счастье, препарирую мимолетную радость, выпитую глотками от нашей встречи до расставания.
Ты говоришь, глядя в окно, ощущая эту самую точку:
--Мир издыхает от зла.
Да, моя милая Алеф, ты призвана спасти его.
--Я знаю значения слов.
Не волнуйся, цветок, не спеши втиснуть в движения правой руки свои сны и видения. У тебя будет время.
--Ты уезжаешь? А завтра придешь?
--Нет, я уезжаю. В другой город. (Вранье, никчемная уловка, впрочем, может действительно уехать – в чужой, незнакомый город, чтобы забыть, взять рыдание в руки, уложить его в теплую постель забытья?)
--К родственникам?
Пусть так, пусть.
--Мне будет грустно. (Без тебя – остается за скобками твоего голоса).

Ты снова бросаешь взгляд в окно, где по бесконечной равнине разбросаны тела погибшей рати (всей королевской рати) чешуйчатой медью блестят кольчуги, латники лежат с раскуроченной грудью. Я надеваю шляпу в передней, а там, с заднего крыльца входят медленные, длинные ангелы – грустные санитары клиники «Psychic dream», чтобы забрать Алеф из-за стола с открытой тетрадью, с кусочком счастья, мелькнувшим перед ее удивленным взглядом.

Слово А сказало слову Б: если нету больше места на трубе,
если слово прорастает в голове, как прикажешь жить твоей рабе?
Слову Б не нравились слова
(когда-то, жимолость, точка?)
в голове своей подружки А.
--Ты уже почти мертва, как осенняя промерзшая ботва. А недавно ты была трава... поросль... цвет...нескучная листва.
Иней-смерть. Смерть-иней. Без ума
ты продрогнешь, золотая голова.
Отвечает А предавшей ее Б:
--Из решеток забери меня к себе, бывшее большое божье Б! Блудную больную букву А!
Возле сердца теплится зола.
--..счастья без тебя не отыскать... – исчезает голос буквы А.
Где-то ангел заплутал во ржи. Против лжи чужой свою скажи.
Из-за крови красная труба – это мертвая упала буква А.

5.
Прошло десять лет. Уже другой, тот, который никогда не касался руками твоей щеки, под именем Кромвель Шторм, я, учитель сельской школы, навсегда забыл о том городке, где был чай с засахаренным вареньем, травинка, зажатая во рту, жимолость, осеняющая Алеф и никогда не написанный рассказ о счастье. Двое моих детей любили грызть пряники и гоняться за солнечным лучом по двору. Жена приносит поднос – компот, оладьи, папиросы – и протягивает визитную карточку.
--К тебе пришли.
На веранду падает косой светлый стержень, еще не пойманный детьми. Время садится в плетеное кресло напротив и складывает руки на прожорливом дряблом пузе. А я ничего – меня все устраивает. Я сотворил эту жизнь – и кур (одна хромая, пострадавшая от соседского пса), и жену в переднике, и шахматы, закатившиеся за детскую кроватку, и занавески, вышитые крестиком. Оставим сожаления о том, что МОГЛО БЫ БЫТЬ! Оставим, я не желаю говорить о своей загубленной жизни. Я (я!) должен быть счастлив иначе? Нет-нет. Не как искатель слов, бывший рыцарь печатного образа, романтический герой, просиживавший юность за поиском желанных пермутаций букв. Как нынешний Кромвель Шторм, лысый, толстый мещанин – я счастлив.
И вот напротив меня усаживается Алеф – в нежнейшем муслиновом платье. Ни на секунду не изменившаяся – пленительная, с тоненькими синими пальцами, хватающими сигарету, в розовом платье и с джинсовой сумкой. Она садится, закидывая ногу за ногу и придвигая к себе ниоткуда взявшийся бокал с оранжадом, и потягивает хоботком теплую янтарную жидкость. Как и слова, обращенные ко мне:
--Тебя не было неделю, и все-таки решилась приехать. Ты оставил своего коня, -- на влажной ладони возникает точеная фигурка.
--Ты долго собираешься здесь оставаться?
--Ты счастлив, ответь?
--Как ты?
Впрочем, я уже ухожу. Вот тетрадь: здесь все то, отчего ты становишься мгновенно счастлив.
Платье исчезает за поворотом. Скорая пыль оседает на ее тени. Это не сон – ко мне приходила Алеф. Которая умерла в лечебнице немногим меньше десяти лет назад.

6.
Открываю тетрадь. Среди косых лиловых линий почерком домоуправа:

СЧАСТЬЕ
А. В этот день все изменилось. Прокрадываясь к прежним богам – книгам, тетрадям, дневникам, обугленным фото, исчерченным пожелтевшим бумажкам стихов, вдруг поняла, что все стало другим. Я могу быть счастливой, только изловив слово и вдоволь на него наглядевшись. Я пряха, а язык – мое веретено. Уколовшись, я впадаю в божественный сон и чувствую себя счастливой – оттого, что брожу внутри деревьев и трав, солнца и реки, людей, прежде незнакомых, выдуманных, но живых. От сладостных метафор из произвольно выбранных слов. Заблудившееся когда-то. Веки жимолости. Умирающая точка. Я знаю, отчего я была счастлива – от жажды, которую могли утолить слова. От жажды, которую мог утолить ты. Я хотела чего-то и оно давалось мне в руки покорной жар-птицей. Да и чего я могла желать, кроме своих прежних желаний? Просто смотреть в небо, подпирая подбородок ладонью. Подниматься с простыней, покачиваясь от удовольствия. Глотать утренний кофе, жмурясь от твоей улыбки. Счастье – это жало жадно жарко щурясь жутко жуча щась тя щу на ЖЧШ пиши через ... Прощаясь... прощая.. прошлое...