саша денисова

Мастера аска без страха и упрека могли виртуозно собрать деньги на нужды компании — за считанные минуты. В Киеве был страшный в этом смысле человек — олдовый тусовщик Володя-Обломист. Он не жалел никого: ни женщин, ни детей, ни таких же олдовых, как он. Он всегда хотел выпить и при этом выглядел так незаинтересованно, что казалось — это ты сам хочешь его напоить, чтобы прикоснуться к его великой хипповой мудрости. Каким-то чудовищным чутьем он отслеживал тебя в городе, если у этого тебя завелась бутылка чего-нибудь в бэге. Однажды безлюдной ночью мы где-то разжились дипломатом, именно дипломатом! крымского портвейна и бережно переносили его домой, в закрома, на будущее: когда из лунного света возник Обломист, лицо его было понимающим и мудрым и дело, ясен пень, закончилось крахом портвейна. В другой раз утром Обломист позвонил в дверь моей подруге Шурке-художнице — якобы поправиться кефиром: поначалу мы хотели не открывать, но она сказала, а все равно денег нет. Оказалось, что они были — в тайнике Шуркиной мамы. Мы пропили их, потом встретили множество наших знакомых и пропили деньги их и их знакомых и знакомых знакомых, а заодно легковерных прохожих, которых Обломист разжалобил свои интеллигентным лицом и неправдоподобной телегой. Проведя один такой насыщенный день с Обломистом, становилось ясно, какая у него все же интересная жизнь.

Пятилетняя Э. больше других цветов любила колокольчики. Она любила их не просто больше: она только их и любила по-настоящему. Остальные цветы были так, сорвал и выбросил. Ну сплел венок или набрал букет и отдал маме, чтобы она поставила их в вазу. Колокольчики были особенным цветком, это Э. знала твердо. Раньше Э. ужасно не любила ездить на дачу к дяде Боре: там было шумно, много взрослых, о ней забывали. И вот однажды, когда все пошли гулять на луг, она, рассерженная, бежала-бежала за отдаляющимися взрослыми, слезы уже наворачивались, и вот Э. упала, уже собиралась рыдать и громко, когда в траве увидела сиреневый резной куполок. Он был прозрачный и легкий, с салатными усиками тычинок, и такой хрупкий, словно сделанный из тонкой цветной бумаги. Он пах медом. Э. так он понравился, что она осталась лежать на земле и вскоре увидела, что везде, затерянные в полосках травы, качаются эти куполочки -- сиреневые и белые, они похожи на маленькие фонарики. А когда ее нашли обеспокоенные взрослые, то сказали, что эти цветы называются колокольчики.

В городе она их не искала, потому что совершенно точно знала из сказок, что волшебные цветы могут расти только в одном месте. А она знала, в каком. И часто спрашивала мать, когда они поедут снова на дачу к дяде Боре, а когда наконец поехали, в августе, там, на лугу их не было. И Э. плакала. Ей объяснили, что колокольчики цветут эээ... ну когда? ну там в июне-начале июля.

И тогда она дала себе зарок: никогда не пропускать июнь-начало июля. И ждать их в траве на лугу.

Что это такое -- наше время? В какое время мы живем? Я сижу над эстакадой Третьего кольца и, подо мной пересекаются и разбегаются ленты машин, они ни на минуту не останавливаются – здесь нет светофоров. И время такое – нет светофоров. Нет запретов, кроме внутренних, и нет сочувствия, теплого, горячего сочувствия чужому движению. Нет остановок в пути, нет передышек, нет тормозов. Мы бежим, не успевая ничего сделать по-настоящему глубоко. Мы разве что чувствуем глубоко. Но недолго. Какой мы запомним эту Москву? Улыбающиеся таджики с лицом, зачерненным на московском солнце строек, мнут талончик на метро. У них ничего нет в руках. Потому что у них ничего нет. Возле посольства стоит скучающий милиционер и смотрит в солнечную лужу, а насмотревшись, в нее плюет. Мы знаем, что в любой момент нас могут остановить, проверить документы, забрать их – без повода, но властно, потому что они власть – посадить, отправить, и мы исчезнем бесследно, со своими быстрыми словами и быстрыми чувствами. И эта наша жизнь стабильна и постоянна наличием курка. Взвести курок раз плюнуть, хоть документы-то в порядке, да и сами мы можем покричать, потребовать, прикрутив собственному страху громкость, по какому праву, и все для того, чтобы после сломаться. И сами-то мы буржуазны, благополучны, мы выбираем тип посудомоечной машины – а жизнь наша полна куражу. Нас ведь могут остановить – вместе с запущенными ипотеками и гладеньким хэтчбэком только что из салона. Мы живем – пока. Это придает жизни нашей вот этой -- спортивности.

Мы думаем – убежим.

Хиппи бы не смогли появиться в это время. Их передушили бы как кур на выходе из метро.

А и не страшно жить в это время? А и нет. Столько свобод, столько радостей. Купил тур, а и без тура поехал, допустим, на острова. По Икеям ходят беременные, прижав к животу кадку с пальмой, выбирают полог для детской. С клетчатой сумкой женщина из бывшей братской республики дает своей соплеменнице, с картонкой на груди, мятую десятку. Везде дует жизнью. Если писатели ничего не напишут -- о том, что видели и как жили, а будут лишь делать литературу, так и не останется ничего от этой, вот такой жизни. От нашего времени.

От того, как на билбордах трепетали крупные названия ненужных, никого не способных изменить, книг.

Как торговали земляникой в переходах, как в ресторанах подавали за двадцать евро пресную редиску с постным маслом, как слушали радиоэфиры из блондинок, как бросали обвинения в лицо телевизору, как, не мелочась, тратили, как гоняли по всем кольцам и всем радиальным этого города, как жили в интернете, хотя можно было еще пожить и так, как пересекались с лучшими друзьями раз в полгода, чтобы помолчать, как нас горячо и яростно обдувало этой жизнью.

Это пока-жизнью. Этой жизнью – пока.

Из прошлого часто помню уже не людей, а свои рассказы о них.

(рассказы -- в смысле россказни)

В детстве ну что такое был жасмин? Господи, куст возле дома. И даже неудобный -- весь двор им был обсажен и продираться, гоняя в квача, было только руки царапать. Этого жасмина в Киеве было завались. Он пах, опадал, а ты бегал мимо всего этого и по этим лепесткам и не замечал. А теперь ползешь как какой-то маньяк в ботанический сад и ходешь, повышенно вдыхая и голову для этого вытянув.

Скудость природы стала тяготить. Только недавно. До этого жил и наслаждался широтой проспектов. А теперь вот куда тянет. В жасмин. Это не старость, это южанство.

Вон написано: Чехов был южанин и даже в Мелихово обустроил себе южную природу и украинский зачем-то колодец-журавль, чтобы напоминало. Гоголь ничего не обустроил: он просто страдал.

Я к этому ряду никоим образом не пристраиваюсь. Это я так, совершенно просто, для примеру. Я тоже тихо ращу себе дендрарий на подоконнике и отыскиваю зеленые места для прогулок. Если есть места -- делитесь.

Приснилось, что город изменился и всякий маршрут теперь должен быть проложен заново. Никто не знает новой карты города и все равны в изменившемся пространстве. Одинаково свободны и одинаково запутаны, брошены. Проснувшись, увидела, как двинулась одиноко лежащая подушка -- а это, как бывает при пробуждении, предметы уточняли свои границы.

От лекарств мутит, горечь во рту непроходящая и такое же противное, мутное, равнодушное ощущение жизни. Просыпаться тяжело -- в снах интереснее. Себя жалеть смешно -- это всего лишь антибиотики, ничего такого. Но химически они все же влияют, как и обещано названием: убивают жизнь.

Что там, за МКАДом?

Когда говорят, не люблю чернухи в искусстве, люди себя этим обкрадывают. Потому что за чернухой может скрываться совершенно обы-кно-вен-на-я жизнь. Русская жизнь.

В фильме Кати Шагаловой «Однажды в провинции», показанном в конкурсной программе Московского кинофестиваля, как раз такая русская жизнь. Непарадная, ненарядная и без коммерческого марафета. В провинциальный городок к сестре приезжает московская фифа-актриса, у которой что-то там в столице не заладилось. Видит сестринскую жизнь с мужем, у которого после войны, известно какой, в голове железка. Он жену бьет. Как выпьет. А пьют там, под собоя не чуя ничего. Стаканами, без закуси. Жена терпеливая. Любящая до идиотизма русской жертвенности.

Актрисе вся эта жизнь кажется бредом, чем-то необъяснимым. Как и всякому человеку из большого города. А ведь и впрямь -- чем еще заняться в глубинке четырем фронтовым друзьям, крепким мужикам, с достоинством, понятиями, в хорошем смысле слова? Есть одна жуткая фабрика в городе. Признаков экономики никаких — кроме ларьков с водкой. До крови мочат скинхедов — за то, что те обижают друга, чурку нерусскую. Женщин любят — всерьез, так, что и кровь в жилах стынет. Суровая жизнь, с суровыми правилами. Актрисе так бы эта жизнь и осталась чужда, кабы не любовь. И вот она уже с готовностью закусь подносит. Логика этого бытия и быта и становится ясной — только от любви. ( Read more... )

Фильм о 81 году и о диссидентстве -- в широком смысле этого слова. Молодой писатель-Кузичев пишет подпольный роман о чем неясно, называется он загадочно Станция Кноль. Хрен поймешь, о чем он -- фильм свет на это не проливает. Просто ясно, что он какой-то опасный. ( Read more... )

Опустим тот факт, что это римейк своего же фильма десятилетней давности -- еще тот фильм рекомендовалось не смотреть слабонервным и беременным. теперь на месте Лотар -- Наоми Уоттс, она же фильм и продюсировала, и, надо сказать, молодец.

У Ханеке во многих фильмах одна и та же тема - вторжение в мирную идиллию неведомого, абсурдного зла. Силы, которая совершенно неизвестна, неисследована, намекает Ханеке, непонятна, как и причны, по которой зло творит себя и совершает. Почему двое одетых в белую форму для гольфа парней вторгаются в загородные дома -- якобы знакомые соседей, зашли взять пару яиц по просьбе хозяйки -- и издеваются над их обитателями, унижая, мучая их, причем, в вежливой, оксфордской манере. Жертвы очень быстро теряют лица -- потому что эти лица становятся в синяках и ссадинах, искривленные, измученые страданиями, со слезами по грязным щекам и крупно снятой мокротенью у носа. А зло остается в торжествующей, спортивной белизне. Напротив на диванах сидят страдающие, с раздробленными коленными чашечками, испуганные за жизнь ребенка да и свою, искренне удивленные бессмысленности, беспричинности, чистоте зла люди и палачи и мучители, идеально воспитанные, упражняющиеся в софистике и логике игры. Белоперчаточники. Зрителю, надо сказать, торжественно и азартно страшно и -- страшно весело. Но в отличие от Голливуда не будет традиционного ужаса и традиционной победы над ним. Зритель с первых секунд идиллии -- когда семья садится в машину -- по атмосфере густо разлитого семейного счастья уже понимает масштаб надвигающейся катастрофы. И сделано это у Ханеке так тонко, что страшно с первых слов Тима Рота и Уоттс -- они играют в угадай-мелодию. Игра, которую поведут с ними мучители, такая же игра, как и Гендель или Моцарт. Намекает нам Ханеке. Для тех, кто исключает мораль как опцию. Мораль как условие иры. Проиграл -- снесу голову ребенку.

У Майкла Питта блестяще выходит голубоглазое, пухлогубое, воспитанное зло. Зло искреннее, как здоровые десна американской улыбки. Он искренне удивлен, что народ не хочет играть. Уходим, они сдулись, говорит он партнеру, который только что снес-таки башку ребенку. Причем сцену убийства мы не видим -- Питт ест безо всякого беспокойства бутерброд на кухне, под выстрелы. Они уходят, оставляя мужа и жену с трупом ребенка. Поразительно, что у Ханеке сцены как бы это уместнее сказать эээ... осмысления смерти мальчика -- ее нет. Никто не голосит, после трагедии следует вероятный больше для для жизни, чем для кино сценарий: мать, перевязанная по рукам и ногам пластырем, подпрыгивая встает и первым делом... выключает телевизор, залитый кровью. Вспоминается Деррида -- в комнате, где работает телевизор, может произойти убийство. Потом она скачет, пытаясь освободиться. Потом утешает мужа. Потом скачет в кухню за ножом. Она даже не смотрит на сына. Такая физиологическая, по инерции, жажда к спасению или же она раньше -- как может женщина, представив и уже как бы пройдя тяжелое -- пережила. Она уже ищет путь освободиться, когда муж воет. Со всей силой отчаяния, на которую способен мужчина, не защитивший семью.

Конечно, они вернутся. Тут еще тонкость, какой длинный поводок убийцы оставляют. Игра все же -- в ней должно быть место случайности. Телефон -- работает. Жена -- выбежала на шоссе, от первой машины, испугавшись, спряталась. А вторую решилась тормознуть.
Ну вы понимаете, что было дальше.

Конечно, Ханеке ставит вопрос зачем. Это любимый вопрос всех мыслителей на тему массового убийства семьи в доме. Капоте написал толстенный роман, положив на это годы жизни и личного участия, и, собственно, самим романом и ответил. Это не-че-ло-ве-чес-ка-я причина.

у Ханеке двое гольфистов, подъезжая к дому новых жертв, размышляют о природе вымысла и реальности. Но ведь вымысел показывают в кино и люди этому верят? -- говорит идеолог-Питт. И в этом -- ключ к фильму. Наше отношение к насилию: нам смешно или страшно или страшно смешно.

Ханеке писал: "Кинозрителю довольно трудно различить границу между объективной реальностью и авторской интерпретацией. Именно это обстоятельство и сделало кино столь притягательным. Чувство волнения от эмоционального участия в разворачивающейся на экране истории нейтрализуется подспудной уверенностью в искусственности представленной реальности. Насилие стало общедоступным объектом созерцания благодаря искусному моделированию представления о нем, а приятная дрожь, вызываемая наблюдением сцен насилия, даже приветствовалась в гомеопатических дозах. Контролируемое провоцирование зла позволяло надеяться, что в реальном мире его еще можно взять под контроль.

Создателям вымышленного насилия приходится состязаться с реальностью, используя все новые визуальные возможности. Этой тенденции не видно конца... как дать зрителю возможность действительно воспринимать эту потерю реальности и его собственной причастности к ней так, чтобы он смог освободить себя от пребывания в состоянии жертвы СМИ и стать их потенциальным партнером?

Вопрос не в том, что я могу показать? Но скорее, даю ли я возможность зрителю понять, что показываю? Что касается темы НАСИЛИЯ в особенности - проблема не в том, как я показываю насилие, но в том, как я показываю зрителю его собственную позицию по отношению к насилию и его отображению..."

Еще, конечно, это фильм о том, какой страх должны вызывать двадцатилетние у тридцатилетних или сорокалетних. Два наглых прилизанных хлыща издеваются над зрелой, человечной, полной знания жизни, опыта, любви, счастья женщине. 37 лет, ну ладно, пусть будет 35, раздевайся! Они даже не насилуют ее -- не нужно. Это молодая шпана, которая стирает с лица земли -- просто так, без конфликта интересов, физическая смена. взгляд этих голубых, не разделяющих твоих ценностей, глаз -- холодит будь здоров.

То, что для старичков казалось жизнью, семью, смыслом, оказалось вымыслом и игрой.

Ну и, конечно, главный все же смысл Ханеке: жизнь беззащитна. Потому что ее НЕЛЬЗЯ защитить. Стройте-стройте вашу жизнь, берите кредиты, стройте заборы, водите детей в спецшколы, обзаводитесь дачками, кастрюльками, клюшками для гольфа. Все это вам не поможет, когда придет неведомое и сметет вас с лица земли и так, что вы даже не поймете за что.

Зритель, пойми это. Смотрит голубоглазый в камеру.

Дневник кинофестиваля я, конечно, не потяну вести -- я не столь сильна, как юзер arlekin (он, кстати, вчера на нас все оглядывался, пока мы ржали). И вы будете ржать, если пойдете на фильм "Демоны Санкт-Петербурга" -- там Достоевский похож на Умберто Эко. Ухоженный. Фильм нежный -- о бомбистах -- как их представляют чувствительные итальянцы. Полная клюквенная феличита. Друг мой писатель, когда Достик очень медленно собирался помирать, умолял его: быстрее, Федя, пять минут первого, мне еще на метро!

На "Под снегом" тоже не ходите. вот такой у меня дневник фестиваля пока.

Посмотрела фильм открытия ММКФ "Хэнкок". Журналистов мариновали два часа перед показом. запускали в зал, выгоняли и снова запускали, но уже по одному и шмонали. боялись пиратов с девайсами. я придумала снимать в стакане из-под поп-корна. продаю - кому надо - идею.

Милый Уилл Смит играет раздолбая-супермена или ангела, короче, летающую хрень, которая людям помогает, но как-то тонны асфальта взрывая, уничтожая муниципальное добро и нарываясь на неизменную оценку своих подвигов в обращении "козел". Добрый пиарщик -- заметьте, добрый его доминантное свойство, учит его, что без правильного пиара подвиг -- не подвиг. Что быть естественным -- грубияном и пьянчугой -- для славы плохое подспорье. Тогда Смит начинает вести себя как супермен -- вежливо и благородно -- и слава приходит. Это первая мораль.

Вторая еще жизненней. Вообще фильм на этих двух китах дает правду жизни почище реализма о жизни в глубинках третьего мира. Появляется сливочный персик -- Шарлиз Терон. Все-таки вот одаривает же бог красотой людей: совершенной. Она тоже ангел и летающая хрень. Но замужем за обычным чуваком -- как раз за добрым вот пиарщиком. И как бы выясняется -- что быть вместе они не могут, что как-то от схлестывания и скрещивания таких сил оба слабеют и становятся смертными. И вообще -- никакой спокойной жизни: бури одни и разрушения небоскребов.

Местами, конечно, сценаристы спали. Или бастовали. Или просто думали, как еще заставить Шарлиз подвигаться. Отогнали от нее прекрасного бэтмена и пустили по-мещански прогуливаться и цемкаться с этим продавцом воздуха, тьфу.

Грустно все это. Подвиг без продвижения на рынке не фурычит. А жить с ровней себе невозможно. Надо, мол, как-то баланс силы соблюдать в природе.

Пруд был похож на пыльное черное зеркало. Пух лежал большей частью неподвижно, но кое-где медленно скользил, как бугорки на пластине шарманки. Женщина, везущая двух серьезных близнецов, спросила меня, как бы озвучивая их пытливость: "Тетя стихи пишет?" Под солнцем сияли пучки камышей. Сквозь пух летели воробьи, кувыркались в воздухе и оседали, качаясь, на ветках. Женщина рядом учила малыша выдувать мыльные пузыри, но он норовил облизать кругляш палочки, рядом лежала на боку забытая красная машинка с желтыми колесами. Всюду, в веерах страусника, в золотом свечении солнца, в плотной тени хмеля плыли и шагали мамаши. И над ними плыл медлительный, как время, пух, и взрезали белый воздух линкольны колясок, и это была такая чудесная жизнь, жизнь умиротворенная, неторопливая, зеленая, полная света и покоя, и удивленных -- от того, что в городе заливаются что ли -- соловьев.

Над императорскими карпами уже чувствовалось дыхание города: разговаривали о квартирном вопросе, и вот ты уже выходил, нет -- выносил себя, как на расстрел -- на проспект Мира и всовывал голову в железную пасть метро. Остального тебя всасывало автоматически.

Там оставались жасмины -- и трава вокруг них была в мятых! белых! лепестках).

osanova (с)

Почувствовала запах акации. Причем, иду к невропатологу, надо особо отметить. Это была и впрямь акация. Ну какая может быть в Москве акация и вообще цветы, злаки, травы, парки, леса? Нет ничего такого в Москве -- это каменная степь и степняки, бегущие по пересеченной местности, гунны несчастные, штурмующие небоскребы Москва-сити и бизнес-городки Павелецкой. Акация росла возле книжной лавки РГГУ. Я подумала, боже мой, это галлюцинация. Перечислю среди симптомов видение акации. В Москве нет условий для акаций. Это знают все, с этим живут, на это и подписывались.

Феномен акации в Москве поверг меня в глубокие размышления. В Грохольской переулке, близко к поликлинике, запахло пионами -- источник бреда были и впрямь пионы, большие, разлапистые, в клумбе у ресторана. Невероятно. Еще день назад я собиралась бежать на выходные, но были проданы все билеты. В другую часть мира, где есть запахи, цветы, злаки и травы, где можно сидеть прямо на травах и злаках и пить вино с друзьями посреди рабочего дня. Все это возможности других стран, миров и уж точно -- городов. Билетов не было и я обещала идти в кино с Соней -- она хорошая и, познакомившись, идет к человеку напрямик, смешно, без условностей, как это обычно делаю я, только все больше уже не хватает сил быстро сближаться: мне сказали, что когда я говорю с ней по телефону, у меня меняется голос, а это хороший знак, я говорю не-от-фор-ма-ти-ро-ван-но, без колеи. Но у меня просто срывало крышу от того, что я снова выйду в город. И уже даже после невропатолога. который мне выписал что-то успокаивающее. Я села возле толстого дерева на веранде Мадам Галифе и съела от голода весь обжаренный черный хлеб, ожидая блюд. Читала о Чехове. Веранда терлась о дерево, проросшее в бледно-голубых досках пола, оба они скрипели, дерево многое заслоняло, оставляя справа листву, вроде ореховой -- черт их знает, что у них в ботанических садах произрастает -- и знатные лопухи на лужайках. Но зато дерево было близко, огромное, морщинистое, по нему ползали жуки. Было много запахов -- травы, сырости, корней. В Аптекарском огороде есть ощущение вывернутого мира -- будто бы его истинным, природным, зеленым содержимым вывернули внутрь, как мехом шапку. Замечательно хорошо было пить чабрецовый чай с вареньем, смотреть на портреты Чехова и от чая, и от лопухов, и от веранды Чехов становился ближе. Предсказуемая вещь, но все же. Скучно жить на даче, прочла, как современники понимали Вишневый сад. Не скучно, не скучно, не скучно.

Скучно, наоборот, не чувствовать запахов и не видеть акаций.

Старушка развернула газету с передовицей "Маньяк-пироман любит серебристые машины" и с неверием во взгляде стала ее читать, на кисти у нее болтались самошитая синяя сумка и пакет "Большевичка", одинаково пустые. Девушка завела большую желтую собаку, стратегически быстро бросилась в пустой торец, где собака, крутнувшись, опала на бок и счастливо осмотрела пассажиров. Рядом с бабулей уселся гражданин азербайджанской предположительно наружности -- поразительно, как во взгляде сочетается боязнь, осторожность с достоинством. Пожилая женщина шажочками, испуганно ощупывая воздух, выводила к дверям мужа -- один глаз его был прикрыт пластиковой выпуклой крышечкой.

А на эскалаторе здоровенный мужик держал тоже довольно крупную женщину в красной футболке -- за грудь. Женщина была этому факту счастлива и озиралась по сторонам с показным стеснением, но руки мужской не отвергала.

Через несколько ступенек над ней худенькая женщина пробовала, подпрыгивая, приладить тяжелый рюкзак к рельефу лопаток. Ее муж обеспокоенно смотрел на это, обмахиваясь газеткой.

За понимание часто принимают настроение: человек настолько одержим эмоциями, что плотный ужин может расценить как не-зря-прожитую-жизнь

(из бесед с nextlife)

То, что сам считал мировоззренческим кризисом, вполне можно было объяснить и -- по всем пунктам -- дефицитом магния в организме.

Понял это, изучив перечень симптомов в рекламной брошюре.

Или вот, ища старый файл, находил письма, можно сказать, старые -- другу. И его тебе. По сравнению с жж письма совсем не для чтения вещь. Адресат четкий, доверяешь, и ему не страшно отдавать такой исчерканный, неровный, рабочий подстрочник чувств. Ты, конечно, всегда оформлял: видишь, где все же работал над словом -- где подтыкивал кружавчиком распоротый душевный шов. Он -- меньше: не умел. Был молод, наивен, заносчив до глупости. Поэтому путаная, даже такая неприличная, как в кальсонах ходить при женщинах манера думать, без стеснения. Все это читаешь -- с отголоском тогдашнего чувства: здесь вдруг обливаешься радостью от его к тебе нежности, а здесь сердишься, что он врет в письме, раздувает, преувеличивает приключения -- от одиночества. Чтобы тебе было ясно: у него жизнь.

Такая нитка от сердца была сильная, что и сейчас чуть рвет сердце -- точнее, как пуговицу оттягивает. Друг предал, письма не перечитывал. Читаешь и больше себя жаль, чем дружбы. Дружбы ведь такой чего жалеть. А того жалеешь, что сам себя испортил, испугавшись своего, отданного уже тепла.

Думаешь, а вот жил же так с верой, а теперь осталось только писать об этом. А заставить себя снова так жить -- не могу. Что ж за чертов холод внутри? Может, лучше было бы хоть обиду сохранить как память. А так только лупа равнодушия. Это распоротый шов -- без кружавчика, кстати.