саша денисова

Диалог между м и ж:

--Милый, пойдем на Uriah Heep? На стариков посмотрим.

--С таким успехом мы можем и в дом престарелых сходить.



Проходя после театра мимо пивного ресторана говорит с тоской:

--Черт, а я на машине...

--Так я ж тебе говорила, оставь машину, на метро поедем.

--Ты, насколько помню, сказала, иди машину грей, а не иди метро грей!

На работе. Мы с Зайцевой просим нашего фоторедактора распечатать нам два портрета одного человека.

Говорим: мы на стенку над собой повесим и смотреть будем.

--Вы что, -- говорит фоторедактор, -- влюбились?

--Да. -- хором отвечаем с Зайцевой.

Ей поверили, а мне нет. Вот что за дискриминация?

Простая идея -- устроить проходочку из одного конца зала в другой. Способность Крымова делать спектакли из ничего потрясает.

Этот принцип -- самый главный вообще для меня сейчас. Простота. Она имеет способность самоустраиваться.

Драматург, которого я чрезвычайно ценю, Паша Пряжко -- удивительный собеседник, пожалуй, один из немногих тридцатилетних, с кем продуктивно поговорить -- без водки, валяний под забором, битья себя в грудь и ложного пафоса, выразил это так: мало на входе и много на выходе.

Это гениальная формула любого дела. Дарю тем, кто задумывает нечто великое.

Мы с Пряжко гуляли по саду в Никольско-Вяземском, я придумала какую-то сложносочиненную фантастическую пьесу про поколение, чуть ли не со звездолетами (которые вообще-то позволены только одному гению НД -- Курочкину), а Пряжко учил меня: меньше давай на входе, начни с пустяка.

Когда на входе творец уже начинает воротить дела, на выходе капля смысла и та, после плотины потраченных усилий.

У Крымова всегда наоборот. Спектакль начинается с шуршания, обертки, бумажки, штриха, кашля, звука, с чего угодно. И уже ясно -- у Крымова это уже театр. У других уже пол-пьесы успели протарабанить, а театра все нет.

Чеховские герои выезжают на конвейере, на ленте транспортера. Это к вопросу, о том, что затерли до дыр. Что сделали с Чеховым в конце 20 века, да и на протяжении. Терли, терли, а вот и появляются гигантские, на ходулях чеховские дамы в платьях моды 90-х годов -- с двухметровыми юбками, на ходулях с элегантным башмачком на конце.

Гигантские алисы, выросшие до небес, замедленные, сакральные, ритуальные, удлиненные -- так Византия удлиняла ангельские лики, чем божественней, тем длиннее -- ведут дитенка в матроске, актриса нормального роста кажется малышкой. Да -- они поют, ну какие-то ангельские бесплотные арии, чеховские реплики -- А вы из Москвы... Возьмите меня к себе... Мне завтра в Елец...

Вот идет армия Тригориных с удочками, в клетчатых штанах на подтяжках с арией "Я должен писать".

И все по кругу.

Двое в шинелях появляются с репликой "простите, только что на дуэли убит барон". И волокут Тузенбаха, в третье пришествие у Тузенбаха ноги будут тоже двухметровые.

Все здесь удлиняется и умножается -- за сто с лишним лет-то. Идет орда застрелившихся Треплевых -- с окровавленной повязкой на голове. В застекленной проезжающей веранде гомон-- господа, чаю и выкрики лото --и бабочки бьются о стекло, а потом Треплев стреляется. И няню везут тоже с обвязанной головой. Это няня, пусть сидит! - с остервенением кричит Яцко. Идет отряд Наташ с картонными Бобиками -- в цветастых платьях и беретах. Несут на шестах полиэтиленовых трепещущих чаек, жонглируют чучелками птиц. Наконец выходит и пищит невеста-чайка с громадными крыльями в красных лапах.

Отдельно гениален -- Яцко. Это уже не такой васильевский Яцко, а какой-то инфернальный трикстер, шут, подвижный, ерничающий: он, Гаев, в белом смокинге и цилиндре, влезает в шкаф, он дьявольский распорядитель этого шутовского действа -- с уходящим полком и синхронными пловчихами.

Все это такой сон, немножко дурной. Крымов превратился в Феллини и необязательность его рассказа - высший пилотаж мастера. У него он то туда, то сюда, то вспять, то поперек.

Опять о Пряжко, хотя это такие полярные, казалось бы, явления. Мы с ним тоже говорили и это уже моя мысль -- что у мастеров часто узелки недозавязаны или вовсе не завязаны.

Мы думаем, что все будет по-прежнему галерея образов. А тут бац, пошли какие-то советские и зарубежные писатели, приветствующие Чехова -- пошел советский Чехов. Фейхтвангеры и прочие на аэропланах, Фурманов на деревянной лошадке, какие-то японцы, делегация из Большого -- политбюро в папахах, пиджаках с орденами и пачках. Делегация из Эльсинора -- в черном, ренессансном.

С чеховской героини --гениальная Синякина -- в конце спадают четыре туфли. Чехов и сам давно сторукое божество.

А и не поборешься с этим. Запретить трактовки -- то же самое, что запретить слова. Давайте запретим словам приобретать новые значения и придумаем лучше новые. Язык -- он сам себе голова.

Как и театр. Чехов на конвейере -- и его не остановить.

--Мне кажется, это какой-то великий человек. -- спросила Соня всех нас, вглядываясь в Васюхина.

Невероятный был в ударе. В фойе ШДИ кричал: это триумф русского театра! Сюда надо водить провинциальных режиссеров -- тырить идеи. И останавливал женщин в возрасте, потом подтаскивал меня за кардиган: Вам не понравилось! А вот Денисова в восторге, она тоже театральный критик, но с ней спорить не советую!

Нашей подруге, которая торопилась на свидание, он сказал так: не ходи к нему, он в возрасте, родишь кретина -- а Никонов его прикончит.

Подруга таки ушла к мужчине в возрасте.

После "Тарарабумбии" Крымова мы пошли в кофейню и обсуждали состояние искусства.

Вот что забыла. В одной кофейне Соня сказала, идемте отсюда, здесь не курят. В другую Васюхин влетел и обратился к барменам, потрясая элегантными руками:

--У нас же Соня курит!

Бармены пожали плечами.

Сели наконец. Вместо блинов с мясом мне дали с творогом. Пошло искусство. Поговорили о Петре 1 в Венеции, Гельдероде, которого я зачем-то обозвала Генделем. А Соня задумчиво сказала:

--В сериале "Школа" создано пространство мифа...

Мы крепко задумались. О "Воццеке" Соня говорила, что в спектакле много энтропии, а зритель -- Сизиф, обреченный тащить уж не помню что.

Васюхин вспомнил, что был на презентации Вероники Долиной, где звучала песня: Мне двадцать, и я не лыжница.

Теперь хожу как идиот с этой фразой.

В девятом классе помню на прослушивании в квартире моей одноклассницы Ковальской (другой) мне запала фраза: "Я бедная сиротка, горбунья и уродка".

С тех пор я старалась Долину не слушать. У меня воображение сильное.

"С невыносимой силой я пережил (или так мне кажется теперь) все, что когда-либо было
между нами, начиная вот с такого же поцелуя, как этот; и я сказал, наше дешевое, официальное ты заменяя тем одухотворенным, выразительным вы, к которому кругосветный пловец возвращается, обогащенный кругом: "А что, если я вас люблю?" Нина взглянула, я повторил, я хотел добавить... но что-то, как летучая мышь, мелькнуло по ее лицу, быстрое, странное, почти некрасивое выражение, и она, которая запросто, как в раю, произносила непристойные словечки, смутилась; мне тоже стало неловко... "Я пошутил, пошутил",-- поспешил я воскликнуть, слегка обнимая ее под правую грудь."

А кому приходилось признаваться в любви, а потом давать обратный ход? И почему? и как?

Я помню, обманула так пару человек неизвестно зачем. Хотя, мне кажется, обмануть в этом деле не очень-то и возможно. Разве тех, кто обманываться ну вы поняли.

Купание для больного человека --ритуал выздоровления. Вылез из душа - и словно вот она другая жизнь, свобода и красота. Но хрен вот так сразу.

На столике у больного лежит куча таблеток, две пары капель, четыре спрея, какие-то настойки, вазочка с мармеладом, градусник, банка со съеденным яблочным пюре и приклеенной к ободку чайной ложкой, здесь же лежит гигиеническая помада. Она шведская и поэтому очень приятная, в ней озокерит и ванилин. Я помню, как мы ее покупали. Зашли в аптеку в маленьком городе Боросе -- в Швеции меня мучала сухость слизистых, уж не знаю, почему, вроде такой хороший климат, а вот.
И Лида что-то терпеливо объясняла по-шведски аптекарше -- какие именно нужны капли, чтоб они не суживали сосуды и не лечили насморк, а именно убирали сухость.

Тем временем Кристиночка бросилась к шведским полкам с криком:

--Божедевочки! Ой, мне такое надо, и такое. Боже, как я это люблю! И это!

Это была шведская косметика. С Кристиночкой вообще лучший шопинг. Она начинает причитать, а покупаю все я. Вот я и купила эту помаду -- Aco.

А еще благодаря Лиде, мне дали хорошие капли -- с кунжутным маслом. Незаменимая вещь. И капли, и помада вот со мной до сих пор. И вообще там ведь хорошо было, Лида, помнишь?

Мы ходили в греческие таверны с мальчиками из ШДИ и устраивали там пиры. Смотрели социальные шведские спектакли. А напротив гостиницы в крохотном Боросе был парк, где играл оркестр с медными трубами. А однажды мы вышли и увидели, как водолазы бегут в костюмах и бросаются в этот пруд -- у них какое-то было соревнование. Этот маленький город Борос -- в нем было огромное количество парикмахерских, по уровню лучших салонов Москвы, и много свадебных салонов. Будто весь город желает прихорашиваться и выходить замуж.

Еще мы ели какую-то удивительную розовую уху с гренками в Гетеборге, по которому на грузовиках, украшенных ветками, ездили буйные выпускники и бесились под музон. У меня компьютер произвольно выбирает заставку для Макбука и там все время вертится кадр: мы в шведской кофейне заказали какой-то зеленый кофе и долго ждем его, сидя на высоких стульях и глядя на шведскую улицу, пустую и аккуратную. А потом нам принесли ужасную бурду. Мы там такие веселые.

Вот купи я эту помаду в старом лекаре, чтоб я вспоминала -- свою остановку? А так, на столике лежит целое путешествие.

В Яндексе к юбилею Чехова висит ружье, а у нас -- репортаж про чеховский Таганрог

http://www.rusrep.ru/2010/03/chehov/

Дискомфорт в горле часто связан с вынужденной необходимостью постоянно проглатывать находящуюся на задней стенке глотки слизь, что делает больных раздражительными, мешает их обычным занятиям и нарушает сон.

Я смотрю из окна, как мать ведет ребенка в шарфе. Солнце светит ярко и почти физически ясно, что на улице мороз. Я сижу дома одна, а поскольку делать я почти ничего не могу: начинаю читать -- засыпаю, начинаю писать -- устаю, я иногда встаю и готовлю себе еду.

Питание должно быть легким, но питательным. При сильных болях в горле рекомендуется принимать жидкую или кашеобразную пищу, для того, чтобы не травмировать миндалины (гланды).

Я готовлю пюре и отбивные, вчера сварила суп-харчо, сегодня утром -- кашу с бананом и курагой, мне хочется домашней еды -- чтобы болеть, как в детстве. Но в детстве... в детстве все это было другой коленкор -- ты лежал, где-то там были запахи, позвякивания посуды, потом приносили -- котлетку с картошкой и посаженным в пюре огурцом. Чтоб он нагрелся, он-то из холодильника.

Когда человек болеет, ему совершенно невозможно, к примеру, врать. Очень сложно совершить какую-то натяжку голосом или буквами -- поэтому бываешь резок. Зато и проще похвалить -- по той же причине, лень рассказывать, что не так.

Обычно больной охотно спит -- у него есть иллюзия, что во сне болезнь проходит быстрее. Но спать невозможно. Нельзя дышать -- как там у поэта? Да неважно, в общем. Снится погибший дед или еще что.

Иногда развивается отек шеи, ее тугоподвижность, значительно увеличиваются шейные лимфатические узлы.

Тугоподвижность шеи -- это свинство. Я хожу как робот, сплю на большой подушке -- как Некрасов на картине. Иногда я думаю, что все мужчины, которых я...эээ... ну скажем -- интриговала, столкнись они вот сейчас с тугоподвижной женщиной в волосатых носках, вся бы поэзия разом улетучилась. Когда болеешь, лишен кокетства.

Когда заболевание распространяется на евстахиевы трубы, связывающие глотку с полостью уха, снижается слух и могут возникать боли в ухе.

Я все время слушаю Шопена. Хрустальная сфера -- разбивается над тобой и осколки падают, вот как они летят, тебя и волнует.

Больному не очень интересны слишком запутанные дела, связанные с ложью или скандалом. Я совершенно не могу читать никаких склочных сообщений -- кто кому какой донос написал, кто в сериале с кем рассорился. Я это перелистываю. Зато мне очень нравятся красивые шляпки. В кино актрисы носят красивые пальто, платья, красят губы, ныряют с пирса. Такой -- настоящей, полной радости жизни -- и хочется. Ты-то выбыл на время и страстно хочется вот не к этому вернуться --зюзюзю -- а к удивительной жизни, которую ты по каким-то причинам не всегда замечал. Но теперь-то заметишь, оценишь.

Как известно, воспалительный процесс создает кислую среду, которая способствует распространению воспаления. Употребление щелочных минеральных вод (их можно приобрести в аптеке) нейтрализует кислотность очага воспаления и ограничивает его распространение.

Я постоянно полощу горло и слушаю звук. Когда болеешь, легко представить себя стариком. Каким ты будешь надоедливым, придирчивым, сумасшедшим, помешанным на деталях. Где лежит ложка, где лежит марля. Болезнь и старость близки.

Я смотрю фильмы, но если долго, меня это тоже изнуряет. Вчера был фильм о гении-математике. Я очень люблю такие фильмы и особенно когда болею, и до вечера сижу одна. Мне нравится чувствовать себя буйнопомешанным гением, ну таким еще, сильно непонятым, неоцененным, который может миру и не откроется, а еще сильно подумает.

Звонит Зайцева и мы болтаем.

--А я в таких фильмах всегда ассоциирую себя с женой гения. -- говорит Зайцева. Потом у Зайцевой горят овощи и она убегает.

Когда я болею, жизнь мне кажется вполне ясной. Я знаю, о чем жалеть и что стоит делать. Это как если бы гигантский оптический прибор, который куда-то перевозили, вдруг остановился и наконец все рассмотрел.

Такое было чувство, когда я лежала в больнице в 18 лет с перитонитом. Я совершенно точно знала как жить. И что же, и что же? Что же. В Шопене последние хрустальные стекла осыпаются и замирают.

Она была фея -- в своей возрастной категории.

--Зачем же ты заболела? -- говорит Зайцева. -- Именно сейчас, когда у меня выходной.

Хотя у меня есть тыква. Я бы могла испечь тыквенный пирог, но кто его будет есть?

Как широко известно, к интервью с режиссерами я не готовлюсь. Я обычно звоню Ковальской и спрашиваю, а на какой слог в имени режиссера падает ударение?

И все.

Шутка. Или загадка)

Зайцева, проклятие рода Баскервилей, утащила домой ключ от отдела и я вынуждена писать колонку приживалой в отделе информации!

Придумывали вопросы молодому режиссеру. Зайцева возмутилась, что отдельные вопросы с иронией и заявила:

--А что мы к ней привязались! Давайте честно посмотрим на себя и спросим, кто чего достиг к своим 25 годам!

Я говорю: ага, особенно я. Давайте вообще плюнем на это интервью, чего к людям цепляться и повесим лозунг на отделе культуры для всяк входящих: кто чего достиг к 25 годам? Инфаркты пойдут. А у нас зато теперь будет совесть. Мы станем добрее к людям.

Зайцева подумала и затихла.

--Ладно, -- говорит. Мол, живите. -- У меня после отдыха душа полна. Хочется дарить тепло людям.

На самом деле ей еще было сдавать нам с Мильчиным музанонсы и Зайцева приготовилась к сопротивлению, воплям и скандалу местного значения. Но анонсы прошли гладко, пару запятых и -- привет. Нетронутым осталось даже "хриплоголосое наследие".

Я шла домой по рельсам и думала, как удивительно, какие тонкие нити нас связывают. Кто-то сдает экзамены, кто-то клонирует дрожжевые клетки, кто-то переводит графоманов и разрисовывает стаканы разноцветными котами, кто-то, как я, опаздывает на йогу и планирует вместо этого варить грибной суп, а кто-то, взявшийся также из жж, может быть, придет сейчас в гости из соседнего микрорайона.

Ощущение этой связи, этих голосов, писем было даже лучше перечня достижений. Тем более, он пуст. Как карт бланш. Еще есть время что-то вписать туда. Наверное.

Джон Леннон писал песню матери, будучи женатым на одной женщине и влюбленным в другую. Это сочетание трех чувств родило лирику.

И если ты спросишь меня, можно ли это, нравственно ли это быть влюбленным во многих, я тебе не отвечу. Мне кажется твой вопрос... эээ... глупым. Просто непонятно, как может быть еще?

Разлитое в человеке чувство влюбленности в людей -- лучшее состояние.

Говорят, Будда любил все живое. Зайцева к нему неуклонно приближается. Она написала из Петрозаводска коротко: люблю всех.

Вот так и я думала, стоя в лифте и подставляя мутной лампе лицо, будто бы снегу. А все потому что это как снег шла музыка.

И тут я вспомнила, что ведь сегодня Старый новый год. Потому все так волшебно и все -- любовь.

P.S. Осталось пойти наорать на кого-нибудь. От большой-то любви.

Вспомнила, что единственное, что примиряло меня с этим городом в 18 лет -- БГ в наушниках и Андреевский спуск. Там можно было найти таких же придурков, как я. В 18-то кажется, что ты не такой, как все.

Потом, когда понимаешь, что такой-такой, такой, как все, лапушка -- примиряться со многим сложнее.

В диком рассогласовании прошла по городу и примиряла меня с ним, как не смешно, "Пушкинская, 10".

Ну может, еще наличие фантастической юности.

Марго и Митя говорят, что, когда я приезжаю сюда, я начинаю судорожно озираться и искать выпивку.

Короче, склифосовские, найдите меня по телефону 8099 561 11 60

а то я окончательно рассогласуюсь и найду выпивку)

Книгу Завадяка и Мадрыгы "Курорт Поляна" можно приобрести в кабине 14, за бассейном.

Саша принимает в день 13 человек. Это шесть часов непрерывной работы. В семь утра он выходит из села Плоськэ, проходит села Павлово, Якивське и приходит в наш отель.

--Така велика усталість, шо навіть і мамі не можу по хатній роботі допомогти. То знаєте, тільки години півтори ввечері є в інтернеті посидіти і там таке, анатомічні довідники почитати, бо там такі є точки в організмі, шо не дай бог.

Саша начал учиться на массажиста, когда еще в школу ходил. Потом еще два года учился на «фармації”.

--Дома мене жалїють, шо воно такє іще своїм робити – татку та мамі.

Марьяна рассказывает про выступление сына-вовка.

-- Трохи поплакав, шо хлопці з третього класу йому хвіст видірвали. Але вірша прочитав. Там в нас є дивчинка, шо він з нею. знаєте, забалакував був, стоїть, за ручку тримається. Такий, знаєте, кавалєр, шо я не можу, дивіться на нього, цирк а не дитина. – Марьяна смеется.

К Саше приходит его кореш, массажист Руслан. Они немного говорят о своем, профессиональном:

--А живокостом мажеш? а яким? українській то не дуже добрий, але ж німецький!

А потом Саша спрашивает Руслана сокровенное:

--А колядувати сьогодні підеш?

Дело в том, что отдыхающие отдыхающими. А вообще, он извиняется, первого-второго не работает. Да и сегодня. Да и уже неделю, ну какие тут туристы со своими неспортивными телами. Колядки у нас! Святое! Это почти то же самое, что елки. Кто не знает, ну это со стороны выглядит так: на пороге стоят дети или вот -- массажисты несолидного вида -- посыпают тебя зерном и поют колядки про Христос народився, про звезду, про козу, такое, а им дают печенье, конфеты и деньги.

Ходишь потом с карманами, полными конфет и печенья. А деньги относишь маме.

Массажисты оказались шлецыками. Шлецыки, поясняю москвичам, это такие молодые несолидные люди. Один выглядит лет на четырнадцать. Это местная знаменитость – Саша. Он низенький и у него женский голос. Не удивлюсь, если он ходит в школу. Зато он делает массаж во всех окрестных санаториях и записаться к нему -- проблема.

--Гоноровый очьень. – сказал директор отеля. Вообще по-украински очень – дуже. Но у них тут языковая диффузия. Они как бы понимают, что разговаривают с неместными, поэтому переходят на такое официальное, очень вежливое койне. Или украинское – если видят, что ты стараешься. Если совсем не стараешься и тупой -- Киев или Донецк или Одесса – на пожалуйсьта чьто вы хотьели. И вообще они смутно отличают, где украинское слово, а где русское. Поэтому любое русское слово, сказанное с мягкой фонетикой – очьень, Петья, мольодой, – выглядит как закарпатское. Им вообще по барабану: у них главный враг – галичане, львовяне. А между собой они говорят часто вообще не понятно, короткими редуцированными, с венгерскими делами – ма, дэ, па, то, йо. Лучше не вслушиваться, все равно хрен поймешь.

Так вот массажист Саша. Саша живет в селе Плоськэ. Тут рядом. Рассказывает, что катается по горам. И что спины пошли нынче жесткие. У меня, говорит, хорошая. Я с гордостью, говорю, йога, мол. Слова йога Саша не знает. Поэтому продолжает на другую тему:

--А колы травма, жывокостом треба мазаты.

Саша, как и все закарпатцы, периодически среди украинской беседы внезапно и элегантно переходит на русский:

--Та то знаєте, людей так багато, шо зранку, з шостої години так і не присів. А теперь пожалуйста сдєлайтє глубокій вдох і сдєлайтє видох.

Саша обеспокоен состоянием спин.

--Саме страшне – це солі. Солі накопичуються у хребті. Головне: не допустити, шо б вони того... пішли у голову!

Второй массажист, Руслан, красавчик лет двадцати двух, фельдшер из Свалявы, пытается завязать беседу. Нравится ли нам? Не болит ли спина? А потом вдруг сорвался и говорит:

--Так нема за кого голосувати! Я думаю, шо будуть чи за Юлію Володимирівну, чи за Януковича, ну а Ющенко що --всьо? – засмеялся и махнул рукой.

Марианна, массажист подводного массажа, рассказала, что дед ее родом из села Плоськэ, тутешний, а другой дед, из Львова и она всю жизнь жила на два дома. Поэтому была свой среди чужих – во Львове гуцулка, а тут – полька.

--Ви,-- говорит, -- завтра можете трохи пізніше на ванни прийти, нє? Бо в мене син у школі виступає.

Спрашиваю, танцует или поет?

--Він, --говорит, -- вовк!

Сыну шесть лет, он учится в районной школе, туда детей со всего района свозят автобусом.

--17 серпня з чоловіком розлучилася. Та так жили тут не в самому Плоському, а поруч село, дві сімї—братова там та ми. Ну і мамочка дарагая, задавала угля стране. Мені навіть не давали поїхаті на похорон діда, треба було дозволу в мамочкі питати. 36 років йому, а все к мамочкє. Ну і зараз в нього інша жінка, теж з дитиною. То мені от Люда, косметолог, ії сестра, а то ії чоловіка перша жінка, так мені вже сказали. Син як? Нормально. А той і не дзвонить. У Москві з сином були. Так він почав по-руські так говорити: мама, ну послушай меня, понимаешь, в чем дело... Мама моя там на заробітках. Продавець. Ну а тут як важко жити, знаєте, у Закарпатті, роботи ж нема аж ніякої. Продам хату дідову и до Львова переберуся. Ну а як, зарплата сімьсот гривень, люди всі хто в Угорщині, хто в Чехії, хто в Москві. Шо ж за така Україна, якшо на ній і прожити не можна?

Косметолог Люда охрипла. Еле говорит. На соседней койке лежит с маской Надия Павливна. Ее муж в куртке и шапке заходит и смотрит на меня, тоже в маске и требовательно говорит:

-Надійко, ге ж?

Косметолог Люда говорит из-за перегородки вместо Надии Павливны:

--Тут вона, тут! Ще півгодиночки. То всі жіночки у масках однакові.

Потом Люда рассказывает мне:

--Ви коли захочете, приходьте. Я буду чекати. Ми, як говориться, до послєднєго кліента. Хоча вчора не робила. Вибрали мене до районної ради! Та у нас, від села Плоське. – смеется, тоже хрипло. -- Боже, це такий дурдом! І я поїхала до району за тими спискамі. Боже, шо там коїться – черги, кабінети. Полдня угробіла. Їм списки, а в людей робота стоїть.

Мужичок “Вальера” подстерег нас на месте, где окопались экскурсионщики. Они ходят, поигрывая брелоками и деликатно предлагают:

--На форэльку, форэлечку половыть?! Лозоплэтиння е. Дэгустация сырив, олэняча та страусына ферма нэ цикавыть?

Вальера похож на колобок, у него хитроватое лицо, маленькие глазки и нос картошкой. Почему-то этот перечень вызывает нежность и доверие. Сразу хочется отдать ему в два раза больше за его эксклюзивный тур. И он повез нас. К кабанчикам – я вже и хлебчика купыв. И в Мукачево. С утра валил снег и, когда я засомневалась, Вальера сказав: с божою поміччю потихеньку доїдемо! По дороге к кабанам Вальера рассказывал о положении дел на Закарпатье.

--Нелегалов повно. У нас в Мукачові ж прикордонна зона, їх задіржуют, відправляють додому. Всякі переходять – індуси, пакістанці, всякі нації! То такий був бізнес, але зараз трошкі занепав. Людей перевозили, спеціальні були підготовлені фури, рефріджератори, навіть в нашому селі тількі сніжок пишов, завезли на гору людей, вивели і кажуть, зараз вийдете і будете у Словакії. Ви собі представляете? Люди йдуть в кросовочках, без хліба? Гроші забрали, визвали міліцію. Ну дуже багато знущаються над ними. Тисою на лодках переправляли.

Валера отвлекается от проблемы нелегалов и с криком “посмотрите налево” говорит:

--А тут санаторій був всесоюзного значєнія, там колгоспники відпочивали, а потім ремонт зробили, трошки профінансіровали, держава, наверноє, -- голос Валеры полон сомнения. -- І в цьому році так роздули масове отруєння діточок, шо їм далі пайок, ніби там був поганий кефір. А там жеж світло відключали, там все спортилось, в холодильниках. Так пришли санітари, все опечаталі, закрили і на власника тепер Геннадій Москаль набивається.

Потом Валера завозит нас в горы и мы кормим целое стадо диких кабанов. Кабаны ужасно милые. Они едят батон и ответно улыбаются. Мы пытаемся добросить до маленьких поросят, но тут на детей нет скидки: здоровые норовят их затоптать в битве за хлеб. Поросята взвизгивают и отбегают. Кабаны похожи на мамонтов. У них грустные глаза, запрятанние в шерсти. Они какие-то одинокие. Вот стоит один у глиняной лужи и сильно дрожит. Еще в припадке хлебного счастья они заляпывают нас грязью. Хлеб берут деликатно, вжимая пятак в проволочную сетку. Когда хлеб кончается, кабаны грустнеют.

По дороге в замок Паланок, место, которое я ужасно люблю – административный центр Трансильвании -- Валера продолжает рассказы. Валера перегонял машины в Германию, из Венгрии сигареты возил, а людей на работу в Чехию отправлял, теперь вот возит туристов на форэльку.

Валера с утра завез жинку на базар, а “бабку,” – свекровь – в Кирилло-Мефодиевский женский монастырь. Не спрашиваем, надолго ли. Вальера -- человек глубоко верующий:

--Лісоруби у нас пиляли одне дерево, ну була тут валка ліса, і не йде! Спеціальні клини пробовали, и колуни, и сокирою, ну пробували різні варіанти -- и нєвозможно! Думали пилою, так цеп обірвався! Поки не знайшли в того дерева центр і сокирою і воно розпалось на дві часті, а там -- хрест. Чудодійний! Тепер у нас у Чинадіївській церкві стоїть.

В церковь мы заезжать не захотели, отчего Валера наш немножко расстроился.

--Я тут живу... – потом подумал, что долго объяснять нам, пришельцам, -- в одній горній мєстності. Не в гірській місцевості, заметим.

Судя по тому, с какой быстротой этот колобок скатился с заснеженной горы без тропинки, он все-таки горец.

Любомыра Борисивна волнуется, что гости недоедают.

--Знаєте шо, от не буде поросяти на фуршетному столі.

Потом выдерживает значительную паузу. Слушатель должен прочувствовать будущую потерю молочного поросенка. Потом продолжает на ноту выше.

--Тому шо торік, знаєте, понаїдалися того порося і ковбас, і кров’яночкі, а потім я такій стіл накрила і не здужали. Ну просто люди, шо називається, сил не розрахували. Позалишали цілі тарілкі. Так шо я цього року подумала, шо не треба порося. Я ж на всю новорічну ніч маю меню. Все смачне, і короп фарширований, і качка смажена, і рак варений, і тії, креветки, і крученики, і деруни. І кутя буде. Ну таке все, домашненькє.

Потом продолжает.

--То вам зараз самім сумно.

Мы уверяем, что нам совершенно не скучно одним в отеле. Что остальные могут и не приезжать.

--А знаєте, який у нас веселий новий рік! Приїдуть і будуть стрибати аж до стелі, от побачите.

Перспектива увидеть пятьдесят посетителей отеля, прыгающими до потолка, не радует.

Тут Любомира Борисівна, шеф-повар в нашем отеле, видит, что еще один редкий гость отеля, тетенька, второй день рассуждающая о том, как многого ей нельзя, чего-то там недоела и коршуном бросается на нее.

--Я ж без сметаночки вам зробила. Без жиру! Дієтичне!

Тетенька виновато говорит, что она так много просто не ест.

На лице Любомыры Борысивни нарисован гневный вопрос к мирозданию. Ворча, она уползает на кухню.