саша денисова

Сходили с Рылевым на non-fiction.

--У вас есть что-то по императорской России? -- требовательно говорила тетя с румяными щечками в берете.

--Нет, но есть "Великий исход", -- торжественно сказала представитель издательства.

У стеклянного куба стоял Мильчин и целовался с проходящими девушками. Это были, надо понимать, редакторы. Вот та, темненькая редактор особенно, -- сказал Костя. Мне он не обрадовался -- мол, твою рожу я и так вижу часто, и гостеприимно сказал:

--О, а ты чего здесь?

И справедливо. Это был мир Мильчина. Мильчин был румян и оживлен: видно было, зверь в родной среде. Поток девушек не оскудевал, потом пошли женщины от издательств постарше. Мильчин довел целование до автоматизма. Потом Мильчин сидел меж писателей -- Лукьяненко и Юзефовичем -- и их модерировал:

--Вот вы писали постмодернистские романы?

--Это зависит от рефлЕксии. -- сказал Юзефович. -- Или рефлексИи.

--Ясно. -- парировал Мильчин.--А вот вы, -- взбодрившись и потирая руки, обратился он к фантасту. -- Вы-то наверняка писали постмодернистские романы!

--Я использовал постмодернизм лишь отчасти... -- задумчиво сказал Лукьяненко. На этом месте я отчалила от оживленнейшего круглого стола.

Думаю, что я хуже других: пошла тоже поцеловалась с Калужским.

Из книг были куплены две вещи: что-то про Вудсток и что-то про еврейскую жизнь.

Мы встретили Лиду. Я наказала Рылеву не называть Лиду Лидусиком: говорю, она скорпион и не любит фамильярности. Рылев сказал Лида, а потом тихо спросил: а как же усик? Но Лида скоро бросила нас и ушла к писателю-шведу.

--Это фундаментальная литература. -- говорила восточная девушка в платке на стенде "Мусульманская литература" двум нарядным бородачам в белых рубашках.

Притащилась я за "Лаурой и ее оригиналом" (тоже). Шутка. Набоковеды сидели в президиуме, Гаврилов, как всегда, выделялся из литературной среды элегантностью: бледно-розовая рубашка, померанцевый с зеленью жилет, ну что говорить... Набоковеды обозначили дискуссионное поле: надо было печатать или не надо. Говорили, что у Дмитрия нет детей, намекали на преклонный возраст и вообще валили все на семью: семья решила печатать, а мы тут, мол, не при чем.

--Набоков задает атмосферу страсти и одержимости, в которой возникают интриги и ревность.

--Набоков и сам не осознавал, что такое он написал...

--Этот роман не закончен, а поэтому трагичен и обнажен...

Ну финалом размышлений о судьбе Лауры с оригиналом, было такое размышление:

--Если бы я была бы женой Набокова, -- мечтательно сказала дама в президиуме. -- Я бы непременно уничтожила этот роман.

Неизвестно, как бы Набоков взглянул на эту перспективу. На обе, точнее.

У меня тут накопились спектакли, буду пачками документировать всякую рабочую ерунду.

Немец вел себя как партизан на допросе. Причем, гестапо была я. Армин Петрас, сорокасчем-то летний режиссер, интендант Театра Максима Горького в Берлине славен тем, что выдает в сезон по сорок постановок -- легко переиначивает толстенный роман в пьесу и пишет под псевдонимом как драматург. Мне он секретов, как все это делает не раскрыл, за сорок минут интервью. Чуть не прибила. Я уж стала раздражаться, прочитав ему краткий курс немецкой послевоенной литературы -- припомнив Анну Зегерс и Вольфганга Кеппена. Говорю, ну вот у них было поколение послевоенных романистов, осмысливаюших вину за отцов-фашистов, а вы с Остермаейером ставите спектакли о послевоенной Германии -- о ГДР, о разделении Германии, оба сорокалетние, оба с желанием разобраться в прошлом. Это что, проблема для Германии. Да, говорит. А еще какие? Еще экология. Пишу, говорит, сейчас о ней пьесу. Главное действующее лицо -- Гринпис, спрашиваю.

Экология у них! Зла нет.

У Петраса был спектакль, где тетенька была верноподданной Третьего рейха, а потом с такой же покорностью -- гражданкой ГДР. Есть спектакль у него о родителях, которые невесть какого хрена, когда Армину было шесть лет, переехали из Западной Германии в Восточную и была в этом какая-то тайна, которую Петрас и пытался расшифровать в спектакле We are camera.

Переводчица надменно спросил меня: -- А почему вы спрашиваете его о Клавдиеве?

Потому что я делаю свою работу, хотелось злобно сказать, чего и вам желаю. "Потому что он ставил его пьесу". Переводчица свысока кивнула.

Мне потом передали: он был очень доволен интервью. А я вот, передайте ему, я недовольна. Не люблю евроответов.

О спектакле: это производственная драма -- только антисоциалистическая. Бывают и такие жанры. Цемент -- а он же и сатира.

Что вам сказать? Три часа спектакля про урановые рудники -- это что-то. Со мной сидел худрук одного театра, уж не будем говорить, какого: не выдержал.

Спектакль это большой, обстоятельный, размашистый, монотонный и -- технологией наружу.

На предприятие Висмут, которое занимается разработкой урана, прибывают двое --высокий и красивый и умный и тщедушный, мечтающий учить Гете и Шиллера, типичный задрот. Но ему для поступления нужно получить трудовые мозоли. С первого взгляда на унылую местность ясно, что край это не обетованный: пуся-официантка еле стоит на ногах, в руках поднос, все пьют водку как воду и опускаются в забой, но и все это так, весело.

Как сделан спектакль из этой тяжелой, размеренной немецкой прозы? Во-первых, типажи 50-х: работницы в синих халатах, партократы в серых костюмах, работяги в касках с реальными отбойными молотками. Молотки втыкают прямо в сцену. Линии судьбы -- вместо драматического действия. Умный задрот женится на дочке директора и никакого Шиллера. Красивому раскроит голову в забое и больше он работать в шахте не сможет. Его возлюбленная, официантка, выйдет замуж за другого. Обычные романные истории. Первая женщина, справившаяся с машиной на целлюлозном заводе, выйдет за партийца и будет сопротивляться желанию мужа сделать из нее, честной пролетарки, выдвиженку и символ.

Немного современного пения, немного видео-проекций с синхронной камерой, немного видео из "забоя" --- где перепачканные шахтеры под дикий грохот морщатся в камеру. Мизансцены выстроены здорово -- вот трое товарищей пьют водку (одна из них потрясающая актриса, кстати, играла Эмилию Галотти -- играет худого развязного паренька и еще две женские роли), вот официантка с больной матерью поет современный соул.

Вообше рецепт инсценировок его прост -- не надо ставить занудливую историческую прозу. Смешай ее с современными технологиями и даже не самый креативный спектакль будет создавать ощущение этого времени. Шахтеры выходят в светящихся костюмах и танцуют клубный микс. Ну вроде того.

А время мрачное. Спрашиваю, изучали ли вы жизнь в СССР после войны? Видимо, в моем вопросе прозвучала историческая неприязнь. Говорит, специально, нет, поэтому убрал все образы русских из пьесы.

Жизнь с кастрюлями у плиты, наполненная страхом за мужа горняка, и кроме мужа, еды, пеленок, квадратных метров и похорон -- ничего. Так описывает женскую судьбу в этом мужском урановом аду героиня.

К героике соцтруда, нам в полном объеме известном, здесь применена обратная перспектива: тяжелый отупляющий труд, фальшь соцпропаганды, навязанный выбор исторической судьба. Завод "Висмут" -- как образ ГДР: заставили работать и плясать под чужую дудку. Образ "разрезанной надвое страны". Вернулись в страну, которая уже не их или еще не их. В то время, как даже начальство бежит в ФРГ -- за лучшей жизнью. В Берлине бунты против повышение норм выработки и за освобождение политзеков. Образ русских - не самый приятный. Если финны недопоставляют целлюлозы на фабрику, виноват капитализм, если русские -- туман. А где нацисты, Мы нация жертвенная, говорит один из героев, мы пали их жертвами, а ведь и миллионы под Сталинградом хотели жить.

Руммельплац -- площадь, где работяги отдыхаюи от тяжелого труда. Они, в косынках и вязаных шапках, хромающие и скачущие, напоминают карнавальных уродов. Таким представляет прошлое Германии сорокалетний режиссер.

Если дети нацистов, писатели послевоенной Германии ставили вопрос ребром -- должны ли они отвечать за ошибки отцов перед всем миром -- здесь вопрос, может ли стать единой Германия после такой истории. Хотим ли мы отдать наше "я" тем, кто будет жить после нас? И раствориться -- ради будущего.

В пятницу после интервью и до театра был люфт времени. Пишу Зайцевой, я шляюсь по Тверской. Она звонит -- и у меня перед интервью время есть. За что люблю Зайцеву -- за спонтанность. Иначе в этом городе не встретиться-не напиться-не влюбиться. Встретились в Бенеттоне. Зайцева выбирала шапки. Серенькую все пялила. Я говорю, такую купить и повеситься. Потом побежали в одну сторону, потом в другую. Поели в Мензе. Посмеялись о всяких тайнах. Зайцева пошла на интервью. А я пошла шляться на Патриаршие. Вспомнила, как ходила здесь однажды.

Потом вставлю куда надо.

Я шла, непрерывно улыбаясь, улыбаясь, казалось неприлично, так что было немножко неудобно перед людьми, идущими навстречу. И именно здесь я со своей улыбкой чувствовала себя хорошо. Хотя, да что там, я почти везде чувствовала себя хорошо. В этом районе было много кондитерских, кафе, цветочных лавок, чьи полы и подоконники были заставлены орхидеями, так что, неясно было, может ли поместиться там человек, в этом белом, ажурном, цветочном воздухе; магазинов безделушек -- с часами, зайцами и куклами в витринах. Здесь был маленький другой город, в котором было место милой ерунде -- тонкому дамскому белью, кольцам с гравированными кошками, салонами маникюров, где под лампами сидели и скучали, водя пилочкой по столу, мастера, салонам мебели и гардин, салонам золотых рам и старинных статуэток, лавкам, где лежали на белой плотной бумаге крендели и хлеба. И людей здесь всегда было так немного, что ходил по этим улицам будто они только твои. И воздуха на этих узких тротуарах между плоскими домами как раз хватало, чтобы ты дышал и подтягивался за каждым глотком воздуха в высоту. И лампы за удивительными окнами этими, и огни на фасадах, и то, как на прудах желтыми лунками лежал на воде свет фонарей, погружали эти улицы и переулки в чудесную подсвеченную мглу, где в черноте, в обрыве ночи терялись арки и своды балконов, а ниже, в лимонной дымке возникали чудесные здания, окна с пальмами и коробками обуви на шкафах. И ты подтягивался за воздухом и за видом коробки и красных обоев и кресла в глубине комнаты, чтобы понять, какая же там идет жизнь. А жизнь там шла наверняка хорошая. И здесь было так здорово петлять, повторяться, кружить, путешествовать из Малого переулка в Большой, из Козихинских в Трехпрудный и снова, и снова давать кружок, чтобы хорошенько обдумать свое счастье. Все окна вокруг были за: за это твою улыбку, и за это твое кружение в темноте.

Это было счастье человека, который несет маленькую тайну, и тайна эта и есть счастье: маленькую и аккуратную тайну как зеленая стеклянная игрушка, как свежий крендель, как свежемолотый кофе в картонном пакете, как тряпичный заяц с сердцем в руках. Как же просто быть счастливым и никому не говорить об этом. В этом самоустроенном счастье -- вот решил, и счастлив -- есть что-то от милого уюта лавочек, кофеен и кондитерских, у тебя было помещение -- твоя душа -- ты поставил туда столики, диванчики и стал разливать кофе на радость людям или делать симпатичных зайцев. Это счастье -- как маленький бизнес: ты не ставил больших целей и ты его выполнил. Устроил себе счастье: оно крохотно, но оно твое.

Я не заметила, что иду, прижимая руки к груди. Словно боясь, что счастье упадет как бумажный пакет в лужу.

Тусовались на дне рождения некоторых юзеров. Мы с Глафирой танцевали, Глафире 18 и у нее такой же плейлист, как у меня. Вообще ее мамаша, когда нашла в сети нечто с похожим именем -- Глафирум -- была поражена этому удивительному совпадению - и быстро со мной подружилась (благо, это легко, потому что мамаша еще тот крендель, та фифа и все такое, очень нам созвучное)

Сегодня я долго думала, чем жизнь Глафиры отличается от жизни Глафирума и, кроме родительского содержания -- ее -- и рабочих дел -- моих, ничего больше не придумала. У нее столько же лаков для ногтей, как у меня, она учится танцам, как и я, обсудили всяких девиц -- уродина, ничего, если бы не было прыщей и тд., у нее кучи записочек, как и у меня, и в аське ей также пишут, как мы с Зайцевой -- ну че завтра? а пошли туда-то -- и она также перескакивает с песню на песню от нетерпения и кричит, когда находит клевую, короче, мы с ней пищали весь вечер, как идиотки, пока старичье озабачивалось вечными вопросами под клюковку, и она, как и я, любит The Cure, Manovar и даже Therion и кучу всего, от Propellerheads до Clawfinger и Procol Harum. Это смешно, если бы не жизнь не ускользала между пальцев, а так бы все ничего, можно было бы вечно оставаться молодым.

Ну были там еще несколько молодых. От именниницы до гостей. Олдовая хипня. Некоторые поехали все же домой. В метро ехали весело. Писатель Рылев, я, писатель Березин, Машенция.

Встаем бог знает во сколько. Потом долго не завтракаем, все пишут. Творцы блин. Потом наступает время физкультуры. Зайдешь в комнату, а эти выскочат в коридор и там громко дышат, что-то физкультурное делают, но мало ли? Слышны крики: Коська, пусти!

Это они мостик делают или что?

Выходить страшно.

А сейчас мы всей коммуной отправляемся на др юзера... ну в общем, одного древнего юзера. Ей то ли 98 лет, то ли 99.

Теплые тапочки ей подарить что ли)

упд: они решили делать ленивые вареники. завтрак затягивался)

http://rusrep.ru/2009/45/narodnye_umelcy/ Очерк о кировской мастерице дымковской игрушки.

http://www.expert.ru/printissues/russian_reporter/2009/45/lyubov/comments/ Патриоты любуются образом Гусевой

В буфете Большого - семейство. Опера "Воццек" идет без антракта, но все-таки искусство на голодный желудок дело такое, неуверенное. Я тоже пью кофе с конфетой, мало ли. Семейство -- двое дородных мужчин с ними двое дородных мальчиков- клонов в бабочках. Мамаши тоже крупные. Перед ними тарелка с купленными бутербродами -- с колбасой. Дама достает пластиковую банку с мелко порезанной семгой домашней засолки, батончик нарезанный: раскладывает на бутерброды.

Мужчины обсуждают, когда пригнать водителя под Большой. Полбанки семги прячут в дамскую сумку.

До спектакля любуешься Большим: красивыми людьми, тонкими женщинами, блеском партера.

После -- выходишь в фойе и все кажутся уродами. Женщина с пухом на голове, похожая на распухшего цыпленка. Две блондинки с натянутой кожей, в громадных кольцах прикасаются к чуть подвявшим плечам друг друга. Студентка со змеистым бронзовым колье, впившимся в нежную кожу, громко хохочет. Воццек меняет. Кровавая луна, сырая земля и пошатнувшийся мир, который будто умер. Люди становятся обывателями из Бюхнера, Берга и Чернякова, безучастными свидетелями трагедии.

Пошли смотреть, как пьесу Клавдиева "Анна" поставили в киевском театре "Дах". Собрались диаспорой: Курочкин, Ковальская, Май и я. Были представители иных местностей -- Никольская и Жиряков)))

Поговорили с Владом Троицким, режиссером, посмотрели режиссерскую версию.

Киев -- город уютный, укромный, с налаженным бытом. Это важно. Стиль гранж и голые стены в Киеве не пройдут! Поэтому и жилище героев уютное: лежаночки, скатерочки. Но главное: осенние ветки с листьями. Ни в одном городе мира не любят так собирать и сушить листья. Киев -- вообще город-гербарий. Но это я сбилась с темы, сорри.

Спектакль сделан жизнеподобно. Красавец Май проспал всю первую часть, пока не начали натурально стрелять. И то, если б один раз стрельнули: нет уж, пуль не жалели.

Еще украинская эстетика -- она жизнелюбива. Это в русских театрах едят воздух и пьют пространство! Или муляжи какие. В Киеве никаких нищенских эстетик. Накрыли стол, усе как у людей: первые три ряда чуть не умерли от аппетита. Актеры смачно ели: грибочки жареные, огурчики соленые, помидорчики, черемшу, почеревку (кто не знает значения, позже подойдите, объясню -- это не бекон, повторяю! с собой везли, на московских рынках такого нет) В антракте пожарили яичницу! Вот с любовью подошли, не как-нибудь.

В целом все прошло хорошо. Стреляли, бегали, целовались, эх. Древнего критика выводили под руки, а он говорил:

--Надо же, настоящее русское фэнтези.

Мы посидели после. Ковальская читала поэму Павла Тычины, Май ее поправлял, добиваясь глубоко фрикативного г:

--Не нада змоскалюваты мову!

Курочкин заметил, что ведущее в этом предложении именно что "не нада".

Не нада, не нада, а вышли мы на улицу города Москва.

Что делать неизвестно. Писать невозможно, да и вообще невозможно все время писать. Давление рухнуло -- говорят, сегодня аномальное.

Перечитала свой любимый рассказ. Человек может спастись -- это к внутреннему спору с yger -- в одну секунду. Я вообще сторонник мгновенных решений. Человек может быть годами несдвигаем, а потом проявить невероятную душевную подвижность, совершить душевный прыжок. Покрыть гигантское расстояние. Измениться. Недаром описания душевных переворотов -- всегда связаны с конкретной точкой, это минуты, не годы, и часто связаны с пространством, с вещью. Разбитые это часы или дуб, неважно. Но, конечно, во всех этих чудесных превращениях не обойтись без чудесного эликсира. Все мы знаем, какого.

Обещала Маю пойти с ним в театр, хотя вообще надо было бы сесть в машину и тихо уснуть дома без этого вашего давления.

Есть сторонники необлекаемых в слова чувств. Я иногда чувствую, как во мне этот сторонник умер. В юности это ощущение верное и непобедимое, потому что не знаешь, каким чувствам какие слова равны. Или с какими они уже состоят в твердых связях. В юности для этого есть музыка. Когда научился, уже видишь, как за канатом связи остался целый зал неназванных, погруженных в темноту, кричащих и горячих участников. Как только назвал, становится горько, что не нашел никаких, пусть неточных и лишних слов, чтобы охватить все это большое и маленькое, что живет и дышит в тебе.

Ну и что ошибся.

Вчера в четыре утра они запускали подводную желтую лодку в ванной! Дико хохоча.

Сейчас купили гигантское помело и поделили его на четыре части. За весь день я написала четыре неопределенные строчки.

Пошла на студенческую читку пьесы "Европеана" Давида Леско на фестивале Net (беспомощный, бесполый, безвкусный, как все, что можно представить под словосочетанием "поэтика Евросоюза" текст -- пьеса полная фигня, читка ужасающая, там что в "вузах Москвы" студентов нормальных нет?)

Критики зевали как бегемоты. Зачем-то с Кристиночкой и Алиской поперлись на фуршет, чтоб как-то заесть горечь потерянного времени.

Кроме того, что студенты под предводительством режиссера Валентины Коломыцевой бездарно мямлили текст, кривлялись и только более-менее удачно стучали по барабану (все-таки энергия молодости она хороша, когда талантов маловато), так студенты еще подошли к французам и заявили, что они погрузились в произведение (куда-куда?) и вошли в характеры.

Ужасные бывают все-таки нахалы.

А в чем смысл этих политесных читок, мне неясно. Что в Евросоюзе уж и пьес хороших не стало?

Сижу на работе. Бодун страшный. Аптека была закрыта, поэтому куплен кефир.

Вчера с Марьямкой была поднята проблема мужчин. Почему они нас любят? Сначала поговорили про мужчин разной комплекции. Тут системы не было обнаружено. Потом перешли на стиль. Я говорю, вот почему меня любят волосатые? Марьямка как олдовый хиппи с флэтом на Гоголях сказала:

--Ты себя в зеркало видела? Выражение лица, прическу? Ты же для них как блинчики с творогом в голодные годы! Помню, звонит мне в девяностые один, говорит, прикинь, в продаже увидел блинчики с творогом. Увидел и задрожал! Один сразу съел, второй заморозил.

Ладно, говорю, буду как блинчики с творогом.

Марьям уточняет:

--В голодные годы!

Один вопрос остается: зачем же я так напился, блинчик?

Колонка о митинге, где драматург Казачков выступает как символ. (за что люблю Казачкова -- за чувство юмора, он все понимает, в отличие от некоторых: спасибо не дождешься, а все денисова сволочь)

http://rusrep.ru/2009/43/ideologiya/

Патриоты на эксперте хотят со мной в баню: http://www.expert.ru/printissues/russian_reporter/2009/43/ideologiya/comments/ А я хожу в баню с Казачковым, надо заметить! ну когда он у меня чашки с чаем не отбирает, естественно!

"Гамлет" литовского таланта -- скука смертная. Перебрала в памяти все проблемы, мечты и планы будущей пятилетки. На сцене как-то сразу пронзительно закричал Гамлет и стал тревожиться, причем, почему он тревожился было ясно как-то заранее, а не по спектаклю. Какие-то зеркальные столики съезжались-разъезжались, монологи-диалоги говорили безо всякой режиссеры. И мысли. Зачем делать такие спектакли, где придумал только столики, непонятно.

Был редкий перечень удач.

Призрак -- труп в морге, под мертвенным светом прозекторской.

Розенцкранц и Гильденстерн -- геи в бархатных платьях.

Офелия -- продавщица в цветочном.

Но тут театр текста, который пытаются реанимировать и безуспешно, он как труп лежит и на зеркальце не дышит. Какие-то потуги на современность в виде электронных сэмплов, света, обстановочки хай-тек. А у Смедса -- живой театр, современный действительно, пьеса там так, шутка, для смеху, главное Ник Кэйв и туман, энергия сегодня, потому что режиссер с залом разговаривает, как справедливо все меня корит режиссер Сторчак. А не абстракции оживляет.

Мужчина передо мной между словами "быть" "или "не быть" захрапел.

Ходила с Кристиночкой в театр. "Божедевочки, восемь пропущенных звонков -- это ужасно!"

В отличие от наших режиссеров финны и другие народности -- в частности, эстонцы, обладают способностью делать спектакль на ровном месте.

Нашим для этого нужен текст, идеология, понты, ромашки, горы золотые, мхат, движение единомышленников.

Финну Смедсу тупо не нужно ничего. И из Чехова можно сделать конфетку, вставить пару матов, поменять текст так, будто бы его произносит модный припанкованного вида чувак в блестящих слимах и конверсах, из Маши сделать группис, фанку, в клетчатом мини, из Петруши -- пожилую тетеньку с застывшей улыбкой между щечек-яблочек, а из Аркадиной -- Лембита Ульфсака, звезду советского кино. Он будет носить черные платья с высокой талией, бархатное пляжное трико с гипюровой юбочкой и говорить "а я моложавее вас, я никогда не была фефелой" и гладить по руке пожилого Тригорина.

Треплева играет офигительный младший Ульфсак (чем-то на Игоря Стама нашего похожий)

--Что это за дерево? Вяз! -- произносят двое обкурившихся влюбленных. Это не вяз, а измена.

Вместо мистерии -- концерт в дыму и светомузыке под Ника Кэйва Do you love me. Дальше пойдет Рамштайн, Смедс -- 70 г.р. Пожилая часть публики содрогнулась, хотя я не знаю, кем надо быть, чтоб морщиться от Рамштайна, им всем надо в МХАт и впрямь ходить.

И к моей досаде -- Аркадина-Ульфсак выйдет с горящим мечом под тему марша-империал из "Звездных войн" (место общее, но все равно обидно -- кто знает, поймет)

--Декадент! -- закричит разъяренная Аркадина. И выходя из дыма, плеснет сыну в лицо из ведра.

Не было никакой пьесы. Молодые просто раздражают.

Вместо убитой чайки -- нарезанное на куски мясо, которое запихивает в рот Нине Треплев. Тут пожилая часть публики - пожилая внутренне -- стала воздевать и прижимать руки, а один супруг даже взял критика за руку, ну мало ли, мог бы быть и обморок. Так и ходит Нина в голубом платье, с размазанной кровищей по лицу.

Да дело не в этом. Текст звучит как новый. Режиссер не иллюстрирует текст приемчиками, метафорами, он ставит новую историю -- про то, как на даче собрались придурки, удили рыбу, пили, ставили пьеску, задавались проклятыми вопросами, а тут такое получилось. Когда Треплев стреляется, они сидит на столе, за которым все собрались и тихо говорит: бум-бум.

Маша -- выглядит как спортивная супермодель, в роскошном купальнике, с роскошным телом, хлещет водку из горла и шатается по сцене, говорит о любви к Косте, накрыв лицо половой тряпкой. Там тебе и девки между собой целуются, и пьяные в коридор бегают, и вообще вечеринка. Яков -- техник, панк в коже, смешных ботинках, с дикобразным ирокезом на голове -- опять же врубает музон.

Они живые, молодые, красивые, актеры. Ну как мы. Спектакль о нас. Он не нафталиновый, не позерский, не авангардный, он прям в точку времени, в темечко. У нас ни один 30-летний так не делает. Чего они делают, это другой вопрос.

О том, как мы хотели родительской любви, а шиш. О том, что мы кидалты и будем назло кому-то стреляться, красоваться с кровавой тряпкой на лбу и превращаться в детей, говорить, мама, мамочка, а перевяжи мне головку. Что целовали одних, а имели в виду других. Как хотели напугать кого-то, чтоб на нас обратили внимание.

Лично я увидела себя в Тригорине: когда он говорит юной Нине, о что за дикая жизнь -- писать непрерывно, про тянет писать, тянет к столу, про съедание собственной жизни, про облако в форме рояля, которое нужно записать, про литературную кладовую, словом, все это писательскую лапшу, которую вешают искренним и хорошим людям, от которых хочется получить сочувствия и любви. Ну потому что дети и не знают как иначе, кроме как взять на понт. Или хвастаться. Или плакаться. А тут все герои этим занимаются.

Этот спектакль -- о людях, которые хотят, чтоб их полюбили.

Черт, как же хочется найти режиссера, с которым можно сделать вот такой спектакль -- живой и о нашем времени. И чтобы там была если не сама музыка, которую мы любим, но чтобы она передавалась как энергия. Энергия поколения или, даже точнее, всех нас.

В этих дворах ничего не изменилось, на той набережной, у той реки. Сначала мы звонили в двери друзьям, но мы им так надоели, что они не открывали и на цыпочках уходили от дверей. Тогда мы выкурили косяк прямо в парадном. Прошла старуха ворча. Мы только рассмеялись, трава пропала даром.

Никто никому не говорил люблю. Помню его лицо возле ребер батареи, серые прозрачные глаза, длинный нос с горбинкой, кудрявые пряди, дутая куртка, высокий рибок. Парень с Сокола. Волосатый красавчик-укурок. Первая любовь, да.

А что он мне подарил? Джинсовую куртку: по-моему, мужскую. На ней было написано: клуб рыжих.

Я тогда покрасилась -- в дикий черный цвет. А он и вовсе был блондином.

Мы еще чуть посидели на корточках в подъезде. Друзья не открывали. Поехали к реке, сидели на набережной, ничего не говорили, непрерывно курили. Со стороны бы посмотреть: двое щенков, которые не понимают, что это за странное тревожное тяжелое чувство. Тяжелое, как река в октябре, как этот влажный воздух и серая каменная набережная. Так мы и сидели -- рыбаки и мы, дураки.

Если мы и целовались, то как-то странно. Во-первых, он был меня короче. Ну и как-то я же не знаю, что он там чувствует. Может, он все время примеривается. А может, вообще он об этому не думал, ему-то было 23, старик.

Во-вторых, все это было лишнее. Целоваться, обниматься. И так ясно, что дело серьезное.

А впрочем, уже уходя, он повернулся на ступени выше --все-таки вычислял! думал! -- и притянул меня за подбородок. Я вообще все время думала, что я ужасно некрасивая, но мелькала мысль, что все-таки и красивая, все эти мысли раздвинулись, а надвинулся сплошной туман. И над рекой стоял туман.

Я плелась за ним и беззвучно ржала. Мне было смешно, что он меня любит.

В автобусе он все время отходил на заднюю площадку и смотрел на меня.

Мы приехали домой, открыла дверь мама в нарядном. Я зашла в комнату, там жрали салат оливье все мои друзья-придурки.

--Сюрприз! -- закричала мама. -- А то как это -- не отмечать!

Я оглянулась на него беспомощно.

--Ну иди, иди, к своим, -- подтолкнул он меня, снимая перчатки, засмеялся.

Я прошла границу между коридором и комнатой, между ним и людьми за столом, перешла грань -- от любви к дружбе. И тоже стала смеяться, стало легко. Быть собой -- в своем безопасном, легком, знакомом мире хорошо. Он тоже с кем-то знакомился, шутил. Иногда смотрел на меня.

--А то и будто бы и нет у тебя дня рождения. -- щебетала мама.

Она всех обзвонила, наготовила. Правда, боялась, что эти чокнутые не вернутся домой. Но мы вернулись.

Так мне исполнилось 18 лет.

А в 19 лет я уже не помню, как отмечала др -- я уже жила с Князем Тьмы в коммуне и там был сплошной портвейн.

пс. написано на время: 7 минут, а бабка с репортажем стоит.

Опять зашла Соня. Соня-- прекрасна. Она чеховская героиня. На ней белая тужурка фасона лето 1904 года, шаль и круглые очки.

--Саша, ты должна меня спасти.

Ясно было, опять речь пойдет о студентах.

--Ты должна помочь этим людям. Они из Красноярска, Омска... Просто помочь. Они зубами вгрызаются в журналистику, они хотят писать и наш долг...

Я говорю, Соня, мне нужно подготовиться. Тут главное оттянуть время. Написать пару лекций. Запастись цитатами. Соня хитрость чувствует.

--Если ты думаешь, что этим людям нужен академизм, то нет. Им не нужна лекция с бумажки. Это взрослые люди.

Я говорю, это ж были студенты.

--Не совсем. -- уклончиво говорит Соня. -- Это начинающие журналисты твоего возраста.

Соня все время бьет на какое-то равенство. Я говорю, и сколько им-нам, начинающим журналистам.

Соня теребит шаль и говорит:

--Ну от двадцати...

Словом, говорит Соня с легкой угрозой, к тебе зайдет Тарасевич. Тарасевич -- тайное оружие, как вы понимаете.

Мне надо написать статью про старуху. Старуха эта ведьма, но хорошая, свистульки делает. Не могу расписаться, вспомнила о двух старухах, которых видела в метро.

Шла ночью по переходу, стоит. Лет восьмидесяти, а мохнатом берете. В одной руке костыль, в другой держит ниточку розового жемчуга, речного, ерунда копеечная. Я прошла, спустилась, думаю, чего ж ты, дура не купила, не будет счастья тебе в жизни. Ветер обдал из тоннеля -- теплый, пахнущий подземельем. На платформах никого, сейчас поезд придет, поезд придет, а я не куплю эти чертовые, не нужные мне розовые бусы. И такой страх на меня напал: что если не освобожу старуху, то буквально все.

Посвистела, прошлась по платформе и по-хулигански взбежала к старухе.

--Сколько, говорю, стоят бусики?

Старушонка смотри перед собой и ворчливым высоким голосом говорит:

--Тысяча рублей! -- и взвизгнула. -- Задешево отдаю, в салонах такие по пять тысяч, не меньше!

Я говорю, увы, нет с собой.

--Что вы говорите? Громче, я без слухового аппарата! -- пришлось нагнуться, прокричать. Старуха раздраженно повела плечами. Бусы дернулись. Но я с чистой совестью села в вагон.

Думаю, ладно, теперь у меня все будет хорошо. А старухи странные.

Напротив опять сидела старуха. Она достала из сумки с подсолнухами книгу и очки без дужек и, приложив, к глазам стала водить книгу перед глазами. На старухе была плиссированная юбка и леопардовая косынка, а губы поджаты так, что казалось, она улыбается (у моей бабушки была такая пожизненная обманчивая привычка). Рядом за пустотой на скамье тряслась крупная дама в зеленой шляпе с высокой тульей и мужчина в песочной вельветовой кепке -- оба читали газеты.

Тут зашла женщина, молодая, очень низкого роста, похожая на ребенка, в нахлобученной белой шапке, на ней все было словно не по росту, что делало ее похожей на крестьянского ребенка с полотен Сурикова. "Взятие снежного городка", что-то такое. Она бросилась к старухе с радостью. Сквозь грохот расслышала:

--Эта встреча не просто так! А 10 ноября на что вы в консерваторию пойдете? А я езжу, езжу, я звонила вам... А то пока всех обойду...

Тут женщина достала синий длинный блокнот из пакета "Билла", листала, водила ручкой по телефонам, потом дала старухе билет, на обратной стороне значилось МХАТ им. Горького.

У женщины было что-то странное, простонародное в лице, чуть ли со следами умственного расстройства, что-то юродивое, она так странно, открыто она улыбалась, зубов с одной стороны не хватало, на руках были цыпки, одежда вот с чужого плеча. Откуда бы она могла быть, почему заботится о старухе?

На остановке было слышно, как старуха сказала:

--Дочь такая нервная, что я к вам хожу. Невозможно... Говорит, хотят материальное. Она мне за это врезала. Как врезала? Словами. -- старуха вытерла один глаз.

На лице девушки отразилось сочувствие. Она взяла старуху за руку, снова долго рылась в блокноте и наконец нашла бумажку.

--Вот Борис Львович, скажете от Виктора Максимовича. А я к вам на той неделе...

Я вышла. Старухи странные. И подозрительные, и наивные, и помочь им хочется, и раздражаешься. Я смотрю на них все пристальнее. Она опять повторяет мне в трубку:

--Сложи марлю в четыре раза и дыши. А я тебе говорю, береженого бог бережет. А у меня все по-старому: купила куриных желудочков, да на салат все подешевке. Цены знаешь как взлетели. Игорь поехал на оптовый, привез шесть толстолобиков...

http://www.rusrep.ru/2009/42/na_polyah_kultury/ -- колонка, как я ругалась с Зайцевой

http://www.rusrep.ru/2009/42/kirov/ -- трэвел о Кирове, который я очень полюбила