саша денисова

Отчет о лаборатории, полный восторга, улета и превосходных прилагательных.

Угаров вернулся в город, знакомый до слез, где не был пятнадцать лет. Представляете? Возвращение Будулая! Отдельная драма, вот о чем надо писать пьесу было! Угарова встречала на вокзале как родного какие-то дядьки, он был слегка растерянный. Я села с ним в машину. По дороге в театр актер:

--Вот институт Красной Армии, здесь ставили опыты над животными.
Мы из вежливости посмотрели налево. Потом пошло: что изменилось в театре, кто да куда.

--А Оганесяны где?
--Так в Москве, уж два года как.
--А этот?
--В оптовой компании, от нас ушел, получил диплом менеджера.

В театре к Угарову все подходили, он скоро привык. Угаров на встречах с актерами и зрителем был в полном угаре -- и руководил беседами увлеченно, а играл в пьесе Курочкина как! Растащили на цитаты. Но внутри, там шла какая-то история. Напишу роман через пару лет. Еще понаблюдаю немного за объектом.

В театре нас посадили на сцене, актеры смотрели на нас с любопытством, мне уже сразу хотелось сбежать, потому что я боюсь вот этого всего. Что-то мы пробубнили, кто чего хочет писать: актеры сразу же бросились к Сандрику и Курочкину, оба ничего особенно не сказали, ну пойдем гулять по городу. Но обаяние их так велико, ну оба гении, это ж не скрыть, и я бы и сама к ним бросилась, но надо было тянуть свою лямку.

Мне досталась одна актриса, зато самая красивая. Ассоль в натуральную величину. Ну какая тема, такая и актриса. А потом, когда стало получаться, у меня появились четыре отличные актрисы и один актер Костя.

С первого дня было ясно, что мы актеров инфицировали. Мы их пробили, заразили! В отличие от Перми, к примеру, где актеры были отдельно. Кировским было жутко интересно, они носились, жужжали, кричали, перебивали, махали руками. С утра все мы ходили брали интервью. Причем, если мы с Любашей Мульменко http://roots-n-wings.livejournal.com/ делали все по-журналистки сами, то два классика делегировали ответственность актерам. Актеры сами брали интервью, снимали персонажей. Но и мы с Любашей были не лыком шиты: мы быстро переняли опыт ветеранов движения. И Сандрик, и Максик дико нам помогали, ободряли и без них мы бы не чувствовали себя так легко. Мы с Сандриком изучали камушки, цвет волос девушек, пластиковые стаканчики, рассказы друг друга. Вечерами мы шатались по номерам, шлепали тапочками, носили друг другу еду и хлопали друг друга по плечу. Гостиничная эротика: Надька Конорева в салатной пижаме, Ковальская в короткой ночнушке и почему-то кожаной куртке.

Еще мы с Любашей там чуть не развалили какой-то приказной домик 17 века: две красотки, залезли на деревянные перила и махали ногами. Бесились в номерах и ржали. Угаров внизу ржал с Игорем Стамом. Все повпадали в детство, а что? Имеем право. ( Read more... )

Муж в отчаянии: я совершенно не понимаю склада твоего ума! Ну то есть хода твоих мыслей!

А я только прокладывала маршрут для отпуска, ничего такого. Вообще интересная связка -- с ну то есть. С мужчинами как раз все ясно.

Приперлась. Кировских впечатлений много, сейчас нафигачу колонну, начну осмыслять.

http://rusrep.ru/2009/26/spektakl_dlya_repera/ про рэпера Сяву

http://rusrep.ru/2009/25/otdyh/ про дачи

http://rusrep.ru/2009/26/denisova/ про ханеке-триера и зло

Администратор гостиницы "Искож": А этот ваш бородатый! Вроде приличный человек, знаменитость, по телевизору вон каждый день показывают, рассказывает, как он в Кирове душой отдыхает. А сам! Отдыхает! Расчехлил огнетушитель и давай!

Примечание: Расчехлил не он! не бородатый! Но все равно – слава наша здесь велика, друзья, с не-пьют я погорячилась, пьем, но в целом, нормально все!

1) атмосфера крепкая, рабочая, много добра и приязни друг к другу: не вспомню ни одного из семинаров или командировок, где было бы так хорошо

2) не пьют. В отличие от Перми. Не пьют и много работают.

3) Угаров в угаре: по утрам бешено репетирует, по вечерам бешено модерирует. Только что играл на сцене сам, своими руками, и играл, надо сказать, как зверюга. Смотрела фотографии Угарова в архивах Кировского ТЮЗа -- очень красивый мальчишка. Говорят, принцев играл. До сих пор женщины плачут.

4) Курочкин гений. (это в связи с новой неизвестной ранее и найденной в сундуках пьесой Курочкина, название которой нельзя произносить)

5) все четыре дня по утрам уходим в поля, на интервью, к часу-двум бежим в театр, пишем монологи-диалоги, репетируем в три. все четко и бешено.

6) я пишу пьесу о вятской дворничихе, директрисе, двух научных работниках и Александре Грине, человеке с усами в пыльной шляпе, с пылью дальних странствий на шинели и солью дальних морей на фуражке.

7) я купила кипятильник в комиссионке

8) разговариваем все между собой очень много, и мне даже странно, что меня не раздражают все эти люди и я их даже, по-моему, некоторым образом и местами люблю.

9) нас возит везде чудесная Наташа Осипова -- филолог и очень милый человек, город интересуется очень нашей лабораторией, все охотно помогают, раскрываются. Респонденты в смысле. Герои наши. Зритель тоже -- чудесен: вдумчив, но на некоторых словах напрягается, Мата еще не слышал, пока секс его приводит в оцепенение.

10) Я сделала (ну в смысле в голове, не робот же я) реп о дымковской мастерице -- это мегакруто. По утрам свищу с балкона в сад в свистульку-собачку в голубой шапке ВДВ. Но я совершенно еще не видела города -- хотя здесь река, неупакованный песчаный берег, а за ним лес, и я туда обязательно пойду.

В Вятке мы живем в гостинице "Искож". Только сначала кажется, что это романтическое древнерусское слово -- на самом деле это аббревиатура "Искусственные кожи". "Искож" -- также и комбинат по их производству, он тянется за гостиницей и часто таксисты привозят нас туда.

Напротив старинной советской гостиницы с незакрывающимся фрамугами, отсутствующими ручками, полосатыми шторами и покрывалами с петушками -- зелень. А зелень какая? Лопухи, лопухи, лопухи. И репейник. И крапива. Когда идет дождь, благословенный запах сырости, мокрых корневищ, рыхлой земли. В острове зелени торчат черные дома, черные, перекошенные балки, вокруг свалка, мусор, втоптанный, врытый в землю, дома ушли в землю, цоколи их завалены мусором, но в окнах жизнь: веером растущая буйная фиалка, ухоженый, с отполированными до блеска листьями фикус, проходишь -- в черном-пречерном доме горит бледный огонь телевизора.

Над частным сектором вдалеке стоят шашечками дома, а над ними плывут облака, то серые плывут и идет дождь, а потом пройдет десять минут -- и уже торжественно белые, как зефир, и воссияет солнце. Такая погода в Кирове.

День и ночь воет собака. Ее, наверное, привязали и уехали. На заборе частного сектора написано: "осторожно, злая". Через огромную щель меж воротами не пробежит никто -- не злая, ни добрая: она привязана там, жалобная и одинокая. Ночью вой ее делает местность похожей на Латинскую Америку -- вой койота, что-то детективное.

Колокольчики стоят на подоконнике. Вообще все это советское -- ваза, полосатые с цветами шторы, тюль сеточкой, белый толсто покрашенный подоконник, перила и жестяной щит балкона, и за окном эти кубики домов, все эти сплошные 70-е -- напоминают об отце. О том времени, когда он был еще молод, строил эти ужасные дома, где оконные задвижки замазывали краской, где плохо закрывались форточки, где постоишь на балконе, взявшись за поручни, а руки потом холодны и пахнут железом. Все это окно -- параллепипеды домов, скобки антенн, роскошное воинство облаков и колокольчики, и над ними еще -- провода. Я просто лежала и смотрела на окно. Колокольчики, солнце, желтые облака, три провода как недочерченная нотная линейка, сиреневая туча вдалеке. Пролетела чайка, потом другая. Я снова подумала об отце. Почему я так люблю это советское -- эти лопухи между плитами, эту фанеру. В то время отец был молодым, был долговязым, худощавым и был тридцатилетним, как я сейчас, курил, опираясь на адские перила, курил и смеялся, и я вижу лицо его с высокими резкими скулами. Я почему-то вижу его тогда, что-то совсем из раннего детства -- отец на фоне новой еще свежей балконной плитки, с голым мальчишеским торсом, что-то делает на балконе. Летают ласточки, в доме стоят колокольчики, жена ест землянику и смеется, красивая, июнь, жизнь, молодость, дочь маленькая, конец 70-х, жизнь будет хорошей и ясной, как новостройка. Но, сами понимаете, не будет, конечно.

А пройдет тридцать лет, но еще сохранится ясный мир шифоньеров, тумб, оконных рам и дворцов бракосочетания, мир 70-х, мир совка, он будет ветшать, распадаться на молекулы, торчать ржавыми остовами. И будем мы, которым он будет напоминать о чем-то. О детстве, о чем-то важном.

Уехала в Киров. Писать пьесу. Дико простуженная плюс только что была предпринята попытка потерять паспорт. То есть Бог говорил, а может, ты со своим кашлем дома посидишь?

Но я сказала: Бог, спокойно! В аптеке купила колес и -- паспорт нашелся.

Прочла, что взрослые болеют 2-4 раза в год, а дети -- 6-10. Ну вы понимаете, кто я.

И таких особей еще зовут в Киров писать пьесы, я поражаюсь!

Слушайте, совершенно меня поражают люди, которые зафрендят, посидят в кустах пару месяцев, а потом в порыве гордости и безответности расфрендят. А я потом сиди и думай, почему я пропустила хорошего юзера. Понимаете, люди, давно прошла эпоха бессловесной любви в жж -- когда ты добавлял и с замиранием сердца ждал: добавит-не добавит, любит-не любит. Люди сейчас френдят десятками, сотнями, на единицы плевать, засилье роботов, засилье шкурников, засилье агентов. (Прозвучало параноидально, а что делать) В этой мутной воде некоторые идеалисты ждут ответной любви. Дудки. Я думаю, что должна наступить эпоха прямых ответов, прямых явлений: хочешь взаимности, приди и накатай хотя пару слов. Объявись, материализуйся, произнеси заклинание.

У меня есть френды, за которыми я наблюдаю безо всякой взаимности -- она мне даже совершенно не нужна, я смотрю на героев, из оврага, из кустов неузнанный, неопознанный: на художника с этюдником посреди тропинки, на его странную, удивительную, скромную жизнь, на то, как молодой писатель карьеру делает. Я и не заикаюсь. Зачем? Испорчу себе всю малину.

Но если бы я хотела, чтобы юзер открыл мне свои тайны, вступил в диалог, я бы уж, конечно, спросила: погода хорошая, не правда ли?

И вас к этому призываю. А то вот, понимаете, потом жалко, что человек ждал тебя, ждал, психанул и ушел.

Ну не смотрю я в лж каждый день, не смотрю, а если и смотрю, то часто вижу фигу -- пришло пять, ушло пять, ну как дебет с кредитом, срослось и хорошо. А кто, зачем? Говорите, друзья мои, раз у вас есть силы писать, можно попробовать и сказать: пару слов можно выдавить из любого аутиста, поверьте мне.

На семинаре для русских драматургов, который проводит "Роял Корт". Мы накатали пьесы, их там перевели и теперь с нами работают в сторону улучшения.

Британцы дико вежливы, предупредительны, повторить по восемь раз, что человек гений и все написанное им прекрасно -- не фиг делать. Многие -- верят.

Но. По интонации всегда видно. Вот любят они слово "great". сидит 30-летний драматург Майк, разбираем мою пьесу. Иногда от моих идей он подскакивает и радостно кричит:

--Great!

А иногда дослушает до конца и так сумрачно: ну типа great.

Вообще-то они жуткие профессионалы. Пьесу разобрали по косточкам и очень правильно обозначив, куда двигаться. Ощущение, когда с тобой работают над художественной штукой круче, чем ты привык работать над заметкой, оно подкупает.

Кроме всяких недочетов, сказали: а сцена с пьяными русскими поэтами -- это брильянт. Нам, говорят, такое бы сложно было написать. Я говорю, вы бы один раз с ними выпили.

Ну комплименты, говорю ж, у них. Пошла я, сегодня последний день учебы.

Больная и дурная, и злая еще какая-то пошла на ммкф. Люди вокруг одни противные. ни одного прямо не противного не было. Думаю, ладно, буду воспитывать в себе добро -- вот он мне противен, а я к нему с лучащейся улыбкой. Хрен там. Думаю, лучше в кино пойду, засяду в темноте, чтоб никто не видел.

Критик, уж даже не будем говорит кто, чтоб не позорить, посоветовал два фильма. В том, про который он сказал "жесткое кино, артхаус, динамика!", мужик два с половиной часа расхреначивал участок в Лас-Вегасе. То киркой, то лопатой, а потом и за эскаватор сел: пылища, грязища. Искал там миллион, идиот. Лучше б я на кино про вампиров пошла.

Сегодня, по его словам, был "просто лучший фильм". "Рейчел выходит замуж". Там два часа девушка замуж выходила, со всеми подробностями, включая кройку и шитье платья и репетиции негритянского оркестра в саду. Я даже успела вспомнить свою свадьбу в голубых мартенсах.

Даже не знаю, что сказать ему теперь при встрече.

Одна радость: посмотрела фильм закрытия -- с Джоном Деппом. Все, конечно, пожимали плечами, но я как известный любитель фильмов про Джонни Деппа обычно иду с Аннушкой в кино с пивом и поп-корном и уже в титрах, и уже при первых кадрах мы с Аннушкой начинаем визжать от счастья. Ну накал такой. Фан-клуб. Речевку можем пропеть, поскандировать. Тут из моих друзей, увы, никто на такое не способен, увы. Если способен, объявляйтесь.

Так вот Джонни Депп играл там грабителя банков 30-х, гангстера Джона Дилинджера. Прекрасно -- усики, запонки, затылок. Автомат ему был к лицу, к нему же шли и красотки в чернобурках. Но сам-то, сам... Что говорить. Оно ж любой дебилизм оживит, талантище, а тут, в общем, даже своя эстетика. Бьюики, детективы в бриолине, перестрелки. А критики, дураки, уходили. Шли на эскаваторы смотреть двухчасовые.

Все большие картины, все самые сильные полотна -- портреты зла, тщательные его исследования. Кира Муратова, Ханеке. Да даже Прошкин со своим "Чудом". Триера поставили на ММКФ замыкающим этот пионерский отряд.

Триер, как известно, широко задекларировал последние два года как годы полной депрессии, когда не мог решить выпить ему чаю или не выпить, лежал себе и лежал. Выйти из депрессии, видимо, он решил путем искусства, а заодно и сняв в кино одной из линий рассказ о "пользе" психотерапии: всем лучше застрелиться сразу, чем лечиться, а то потом пойдут говорящие собачки.

Как известно, критики фильм не приняли. У нас тоже сделали попытку не принять, но укоризненный голос неизвестного русского человека -- "Смотрите не описайтесь от смеха!" -- не только не оборвал смешочки, но и вызвал овации. Триера поставил под сомнение и кинотеатр "Художественный", забитый прессой.

Если пользоваться формулой "такой художник не может снять говно", а посмотреть на, так сказать, мэсседж, что получается. Во-первых, зло интереснее, оно колоритнее, с ним работать любопытнее. Но есть и изнанка. Зло тоже любит торжественность, оно не выносит особенно смеха над ним. Это над добром можно поржать и поглумиться, а зло, оно хочет серьезность. А когда собачка вдруг повернулась и говорит, оно как-то несерьезно, товарищи.

Так, что ж я опять про собачку. По существу.

С самых первых кадров Триер показывает чудовищные вещи -- как они прекрасны. Он устраивает тончайшую живопись из сцены гибели ребенка. Он разыгрывает под какого-то там Баха сцену падения младенца с окна -- пока родители трахались, с первых секунд крупно показывая члены Триер сообщает, что будет порно, не нужно этого бояться и оно будет жесткое. Все прекрасно в этом мире -- и как сочленяются красивые люди Шарлотта Гензбур и Уильям Дефо, и как падают -- и снег, и младенец.

После смерти ребенка у матери "нетипичная" скорбь -- бьется от боли головой об унитаз и одержима сексом. Триер использует форму триллера -- нарастает саспенс от окружающей пустоты, от звуков, от рычащей музыки и от названия фильма тоже. Где ж этот самый, все думаешь.

Оказывается, что героиня боится. боится леса, а даже не леса, а своей конкретной дачи под названием "Эдем". Они приезжают на дачу -- Триер рисует очень красивые полотна лесной гущи, трав, крон. Он вообще мастерски работает с пространством -- оно согласно логике триллера начинает пугать. Ветер, коренья, сухие деревья -- во всем может скрываться зло и зритель вместе с героями смотрит на лес с ужасом и подозрением. Музыка напоминает рык дьявола. То мошки какие-то облепили руку, выпростанную во сне за окно, то желуди тарабанят по крыше. Все это страшно, реально страшно. И красиво.

За что я люблю Триера -- за то, что он рисует картинки. Не проповедует всухую -- на ерундовом материале, роскошествует красками как Караваджо или Тинторетто.

Жена все больше бросается на мужа -- то насиловать, то и просто ударить. Когда она говорит о желудях, упоминает -- природа -- храм сатаны. Теперь зритель понимает: природа -- зло, там он таится, гад, в природе человеческой и шире -- тварной -- все зло. Прекрасны прозрачны картины -- вот девушка идет по траве, ложится в траву, сливается с травой. Прекрасно, тонко, инфернально.

Она говорит: желуди на крыше умирают, это плач обреченных на смерть, а могли бы прорасти и жить. Все прекрасное -- уродливо на самом деле и наоборот, декларирует Шарлотта, а с нею и Триер. Он нам подсовывает гностическую ересь -- что не бог сотворил мир и что наши представления о прекрасном -- изнанка, зеркало, а все не так.

После таких деклараций и муж кукукнулся. Видения пошли. В природе он видит символы. Оленихе с мертвым волочащимся сзади плодом, орла, раздирающего птенца. А потом, в папоротнике находит лисицу с обглоданными ребрами.

А лисичка поворачивается к нему и говорит человеческим голосом: "ТОВАРИЩ, КАК ПРОЙТИ В БИБЛИОТЕКУ?"

( Read more... )

Психотерапевт, кстати, выжил. Но не без галюников: лисичка ему хвостиком напослед помахала.

ММКФ, фильм "Неразлучники"

Ох и милые эти французы. Умею снять изящную вещь -- даже про жизнь с героиновым наркоманом. Ну такой у него нюанс биографии -- героином впухивается, а так милейший человек. Гийом Депардье в этом фильме -- с лицом, раздолбанным болезнью, болью, испещренным рубцами, с опухшими пальцами, но все равно хороший актер, трагик.

Играет, в общем-то какую-то чушь, а женщины в зале с платочками у лица. Я тоже рассиропилась: ну у меня-то, как мы помним, сексуальность повышенная. А так -- любовь-морковь художника и девицы, завтраки с круасанами и творческая работа с серьезным лицом - событий совершенно никаких, кроме общего обаяния изломанного пьеро -- носатого, с всклокоченными полосами, в рваных свитерах и сиротских пальто. Папашка витален, коренаст, двужилен, а этот был бледен, тонок, порочен и истончающчжжчш (причастия не образовала, хоть и старалась)

Как сильна во французах страсть к сюжетам о твторце и его нуждах. И сам уже думаешь -- а какого черта! Мне нужно работать, творить, а тут эти подползают со своим материальным, земным, что такое вообще! Нам, творцам, нужна атмосфера! Чтоб творить, грызть карандаш, где-то пить всю ночь, а потом в брассери сказать: ну понимаешь, дорогая, это конец. Шарфом замотался и пошел - к новым горизонтам.

Вот как они умудряются, французы, вот любовь к ля ви какая: герой заявляет, что ему надо продать квартиру и купить героина -- чтобы рисовать, жить и любить. Русские покупают, чтоб сдохнуть, а эти -- чтоб жить. Причем, у русских была бы разваленная хата, трущобы, чернуха, а у французов квартира с библиотекой, роялем и ампирной мебелью с золотыми подлокотниками.

Французы встречаются и расстаются -- легко, мило и симпатик -- также как едят круасаны. Русскому для вех этих судьбоносных решений пришлось бы попотеть, поорать и поумирать.

Дошло до того, что уже и муж спросил меня: а что это у тебя за дикий статус в гуглтоке?

Статус мой гласил: я в контакте с собственной сексуальностью. Омами забеспокоилась, зная меня. Зная это полное отсутствие контакта вообще всего со всем.

А началось все с работы. Вообще с Идлис. Идлис решила быть девочкой и пошла в салон на какой-то там маникюр и, листая журнал, обнаружила глянцевое напутствие: неважно что вы там делаете, газон поливаете, в гастроном ли идете -- будьте в контакте с собственной сексуальностью. Поржали всем отделом и, не знаю, как там у наших мальчиков, но с нами стали происходить странные события.

На Идлис нападали всякие маньяки в кафе -- желая познакомиться. А потом дошли и до нас с Зайцевой. Спокойной жизни настал конец. Кто-то лез на улице, подползал на тренировке, напирал в гастрономе, лип в метро, дышал в кинозале и кокетничал в аптеке.

Изнуренные собственной сексуальностью, мы втроем пошли на планерку. Тут выяснилось, что в редакции работают сексуальные объекты. Они сидели, курили и обозревали журнал. Но у нас-то что на уме -- уже все, одно на уме. Кто о рубриках, а мы присматриваемся. "А этот как тебе, Зайцева, говорю, правда, симпатик?" Зайцева ржет. Идлис пишу в блокноте тоже всякую похабень. А эти про свое -- большие рубрики должны быть большими, а маленькие -- малыми. Тут напротив меня уселся филином корреспондент и стал привычно подсыпать. Я смотрю: а ведь он тоже, хоть и с виду сова совой, а ведь тоже сексуальный объект. Правда, давно забыл об этом. Поставил на себе крест. Думаю, а он ничего. Сова сполз уже со стула, когда я поймала себя на мысли, что все в профиль как Ахматова оборачиваюсь -- ну непроизвольно. Для красоты. Филин проснулся, заворочался, хотел опять угнездиться на локте и вздремнуть, но взглянул на меня -- прямо ужас в его глазах отпечатался. Сексуальность, она ж тоже на месте не сидит -- контактирует. Думаю, господи, размечтался, в отдел ползи свой, филинюга.

Хотя, господи, ну что я говорю -- хороший, талантливый ведь корреспондент.

Ну я молчу, что с Зайцевой было. Рвало буквально в хлам. Сняла очки и головой как помотала. Эффектно. Номер тринадцать из "Хауса" курит в стороне. Даже не знаю, как напротив у стены мужики не попадали.

Зашел главред, мы ему: думаем повышать в редакции сексуальность. Это правильно, сказал и, закрыв кабинет, а в нем и спиртное, убежал домой.

Устав от сексуальности, поехали в "Сестры Гримм". Текилу пить. Просто камнем навалилась эта сексуальность, надо было снимать. В глазах одни мальчики, а я вообще замужем, как широко известно. Ты восьмой раз за день это повторила уже, изуверски подметил Мильчин.

А в "Сестрах" официантами актеры вообще работают. Новодрамовские. Секс-символы всякие. Ну это, допустим, не мой типаж, но все-таки. Зайцева тут же зачем-то устроилась туда работать.

А утром передумала, говорит, зачем мне это, у меня командировки. Хэппенинги. Ну Зайцева это, положим, отдельная песня. Пока мы прикидывали с ней одного субъекта -- ну там в сексуальном разрезе -- она мне сегодня говорит: не, я уже с новым познакомилась.

Решили ходить на работе с красной помадой. Чтобы внешне отражать наш внутреннее состояние.

Хотя я вообще на работу идти боюсь. Вдруг там сова оживилась и как прыгнет.

Страшно, что такое этот контакт с сексуальностью. Гусятинский наш говорит: вы давайте уже прощайтесь с ней как-то, пусть отдохнет.

А она никак не хочет отдыхать-то. Встретите меня -- бегите.

А кто что знает интересное про город Вятку-Киров? Может, среди френдов есть кировчане-вятчане? (Михаил Юрьевич тоже может примкнуть:)

Чем славна Вятка и какие у нее достопримечательности, городские легенды, историческая гордость? Городские фрики, чудеса в незапамятные годы, рухнувшие надежды? Кто был в Вятке и как она ему -- все в ход пойдет. Кто что слышал о Вятке, какие о ней слухи и стереотипы есть?

А то нам тут надо писать о ней, так вот мы и маемся, а википедии, они, сами понимаете.

упд. вспомнила, что у меня есть друг-кировчанин, понаехавший, звоню, а он -- а я именно в Вятке на каникулах. Короче, Вятка надвигается и наносит ответный удар.

Приснилось, что у него родился ребенок и он ходит с ним по двору. У ребенка такая же шапка волос, как у него когда-то была, такое же лицо, глаза. Он знает, что в окне стою я и вижу и почему-то ребенка стыдится, прячет его за себя. Ему неудобно -- передо мной.

Проснулась с уверенностью, что сон вещий. Вот бывает уверенность, что заболеваешь -- так и это. Не знаю, как и что с ним -- но наверняка так и есть.

Это к моему вечному убеждению, что любовь никуда не исчезает, потому что времени нет. Отсюда и стыд. Это долго объяснять, но чем дольше живу, тем больше понимаю (нет, ерунда, понимаю меньше, чувствую, чувствую сильнее): все были правы, говоря свое несчастное "навсегда".

Режим жизни: спим до двенадцати, потом завтракаем и отправляемся в кино до ночи. Нас трое -- племянница уехала, вселилась Леся. Леся йог и вообще гуру, поэтому все разговоры приобретают трансцедентный характер. Вчера искали книгу "Будущее тела". Разглядывали атлас йогов-- там скелеты в асанах сидят. Еще Леся мой самый старый друг -- мы познакомились сразу после роддома, в колясках, мамаши наши дружили. Ну а что такое старый друг -- бесконечные разговоры. А помнишь то, а помнишь се. И еще старые друзья имеют странное свойство -- ты снова становишься юн в этих самых разговорах, юн и необеспокоен. Ты ничего не боишься -- сказать лишнего, ну знаете, такой мелкий страх непонимания с друзьями меньшего срока.

Леся была первым человеком, бывшим мне как мать -- ну после матери. Она старше меня на месяц и ее слово было для меня всегда свято. Она умеет объяснить все -- от тайной жизни подвздошной мышцы до ощущений при клинической смерти и дальше, реинкарнации, к примеру. Она знает разные вещи -- от биологии до астрологии. Все веры мира сплелись в ее голове и устроили общежитие безо всякого конфликта интересов -- буддизм не вздорит с сайентологией, а католицизм с православием.В детстве она накормила меня песочными котлетами с игрушечной плиты, сказав, что они уже готовы. Я сожрала их, ибо верила Лесе как никому. А бабушка заставила меня все выплюнуть. Леська сказала: тю, это же понарошку. Я тогда еще значения слова понарошку не знала.

Перечисляя людей юности, живших в районе трех желтых домов, находим: их больше нет. С ними произошли странные перемены -- они стали пьяницами, беспутными матерями, ворами, наводчиками, наркоманами. Они стали призраками -- эти юные, розовые некогда, крылатые существа. Но все они до сих пор волнуют мое воображение.

Ладно, пойду я, Леська там блины жарит. Надеюсь, не из песка.

А недавно эти дома снесли. Дома были действительно ветхие. Да и жил там уже мало кто. Это, может быть, были единственные дома привокзального предместья – и мимо них ходила моя бабушка, и после шумной Москвы, возможно, они были ей особенно милы. Предместье это и осталось предместьем – в воздухе здесь до сих пор пахло довоенными садами и той сиренью, в зарослях которой на выпускной фотографировалась моя мать. Здесь параллельно шла другая, невидимая жизнь – гоняли гусей, вешали белье во дворах, ставили таз на табуретку и вешали. Эта жизнь шла везде – даже среди многоэтажек, во дворах с сумрачной булочной, в которой никогда не горел свет, а если горел, то очень мутный, и хлеб выбирал всегда на ощупь, и во дворах с магазином «Молоко», где пахло кислым и гремели бидонами, и во дворах с футбольными площадками, и во дворах с коренастыми яблонями. Во всех дворах моего детства, словом. Во всех дворах моего детства шла эта сложная двухслойная жизнь – за советской городской жизнью, быстрой, организованной, с лифтами и мусоропроводами, шла та довоенная, дореволюционная, деревенская жизнь привокзального предместья.

И более всего заметной, наяву заметной была она в тех трех желтых домах. Строили их до революции, может быть, это были дома железнодорожных рабочих, небогатые такие, двухэтажные. Стояли они в каре и ты, становясь в центр этого двора, был всередине особенного мира. Здесь наяву вешали белье, став на табуретку, здесь выпускали котов гулять во двор, здесь пахло супом, котлетами, здесь переговаривались – с подоконника в палисад, а в палисаде росла малина, чернобривцы, зеленый лук.

Здесь на стульях сидела бабка и мотала клубок, здесь трепетало мокрое белье, здесь развевались детские колготки – не меньше пять пар, одни за другими выстроившись по росту, как их владельцы – дети из многодетной семьи. Здесь дворничиха-инвалидка, очень-очень страшная, криволицая, одноглазая, сухоручка, гонялась за сыном, желая дать ему оплеуху, а сын с порванным ранцем спасался бегством, и бегал по кругу, все шло по кругу, коты, палисады, бабка с клубками, сухоручка, а ты стоял там, рядом, на внутренней оси круга и тоже боялся, тоже боялся, что и тебе попадет, стоял со своим футляром от скрипки. И со скрипкой тоже.( Read more... )

упд. дзенская практика -- пыталась написать за 20 минут, но на работе тут разве напишешь -- zaizeva и milkost отвлекали разговорами о революции, а zaizeva обзывалась!

Дорогие дачники! Расскажите, что изменилось в организации дачного досуга -- законы, писаные и нет, оплата, дачные собрания у фонаря, соседи, дома, цены, привычки и повадки. Вот у Саши Соколова несли в авоськах на дачи рыбу и вермишель, а мы уже несем совсем другое, вот об этом бы. И кто недавно покупал-строил дачу, как это теперь выглядит? Короче, дача и все о ней. И я тоже сяду писать, вот так вот!